Чтение онлайн

Святого для Федора Карамазова нет ничего. Над всем он кощунствует. Из своей второй жены он выбивал «мистику» и пле­вал при ней, верующей, на икону. Он жалеет, что истребляют ­леса и нечем будет сечь мужиков. Он иронизирует надо всем. В этой иронии положительна лишь ирония над собою. Помимо иро­нии над своим лицом, герой иронизировал над своим сердцем: «Господа, у иного сердце, как у Александра Македонского, а у другого, как у собачки Фидельки. У меня, как у собачки Фидельки» [10, 9, 98]. Тут он прав абсолютно. Его сердце таково. Но этот «развратнейший и в сладострастии своем часто жестокий, как злое насекомое» [10, 9, 120], человек вполне доволен своей жизнью и провозглашает: «Я в скверне моей до конца хочу про­жить, было бы вам это известно. В скверне-то слаще: все ее ру­гают, а все в ней живут, только все тайком, а я открыто» [10,9, 217].

Всех Федор Павлович не опрашивал, за всеми не наблюдал. О всех он говорит необоснованно. О себе — верно. Такова его про­грамма жизни.

Только вот жить-то осталось недолго. Федор Павлович, среди всех инстинктов которого неплохо развит и инстинкт самосохра­нения, чувствует опасность над собою. Опасность, которую поро­дил он сам: он боится своих детей. Боится обоснованно. Пред­чувствие не обмануло старого пройдоху — он упадет с проломленной головой.

Отец, боящийся своих детей, — явление явно не нормальное. В этом случае или отец плох, или плохи дети. Отец здесь опреде­ленно плох, дети — разные.

Вот они сошлись под одной крышей — эти плоды «случайного семейства». Сошлись после долгого незнания друг друга. Митя, Иван, Алеша.

Судьба отца известна. У каждого из детей она своя. Общее лишь то, что никто из них не получил положительного нравствен­ного заряда от отца. Все они воспитывались без отца, да и без матери.

Отец, как известно, скопивший деньги, даже не обеспечивал детей материально. И не воспитывал. Все дети что-то от него унаследовали, но воспитывались они в разных условиях.

Старший сын, Митя. От родителей ничего благородного унас­ледовать не мог. Об отце его все известно. Мать же сбежала, оставив его трех лет от роду.

Митя, о существовании которого отец просто забыл, воспиты­вался у случайных людей. У слуги, у двоюродного дяди. Затем, занятый мыслями о баррикадах, дядя забыл его. Митя воспиты­вался у двоюродной тетки. После смерти тетки — у ее дочерей. Опора у Мити — он сам. Недоучился в гимназии, учился в воен­ной школе. Далее: Кавказ, дуэль, разжалование, снова выслу­жился, кутежи, долги...

Встреча с отцом. Споры о деньгах. Соперничество из-за одной и той же женщины.

Сначала создается впечатление, что двадцативосьмилетний Митя лишь возрастом отличается от отца. Так же беспутен и сла­дострастен. И сам Митя характеризует себя так, что можно спу­тать его с Федором Павловичем. «Барыньки меня любили, не все, а случалось, случалось; но я всегда переулочки любил, глухие и темные закоулочки, за площадью, — там приключения, там нео­жиданности, там самородки в грязи. Я, брат, аллегорически гово­рю. У нас в городишке таких переулков вещественных не было, но нравственные были. Но если бы ты был то, что я, то понял бы, что эти значат. Любил разврат, любил и срам разврата. Любил жестокость: разве я не клоп, не злое насекомое? Сказано — Кара­мазов!» [10, 9, 139]. Д чуть раньше он уже разъяснил, что значит Карамазов. Дал обобщение. «Потому что я Карамазов. Потому что если уж полечу в бездну, но так-таки прямо, головой вниз и вверх пятами, и даже доволен, что именно в унизительном таком положении падаю и считаю это для себя красотой» [10, 9, 137].

Чем не Федор Карамазов? Так он характеризует сам себя. А по действиям? Тоже, кажется, не очень отличается. Вот случай из прошлого. Митя служит. К подполковнику приехала из Петербурга красивая, образованная, недоступная для Мити дочь. Случилось не­счастье — ее отца подвели, обманули. На карту поставлена честь подполковника: он оказался должен большую сумму. Митя, пресле­дуя карамазовские цели, предложил недоступной Катерине Иванов­не деньги — пусть придет к нему. Пришла.

Позднее он прокутил чужие деньги. Он оскорбляет бедного Сне­гирева, оскорбляет сильно, в присутствии его сына. Вот он ударяет (и чуть не лишает жизни) воспитывавшего его в детстве слугу. Уст­раивает тяжбу с отцом. Он думает, что умереть человеком честным или подлецом — безразлично. Стопроцентный Федор Карамазов. С его широкостью, безудержем.

Но так ли это? Ведь Федор-то не широк, а узок. Он весь во власти сладострастия. Стать шире сладострастия он не может. Да и не хочет.

Митя — иное. Он действительно широк. В нем не только сладо­страстие и жажда денег. Деньги вообще для него не самоценны. Отношение к ним у него рогожинское. Он разбрасывает деньги, показывая тем свою широкость, особенно заметную на фоне рас­четливых поляков. Федор на такое не способен.

Митя мечется в поисках денег, нужных ему для спасения чес­ти. Федор Павлович в этой ситуации лишь бы цинично ухмы­лялся. Митя поступает как «рыцарь чести», давая показания пос­ле ареста. Отец его на такое не способен.

Митя бесхитростен. Большинство улик, выдвинутых против него после ареста, он «подбросил» сам. Он всюду выкрикивал угрозы, наговаривал на себя: «А не убил, так еще приду убить» [10, 9, 177], Федор Павлович знает, где и что надо сказать.

Митя верит в людей. Он опровергает предположение, что от­ца убил слуга Григорий: «... честен всю жизнь и верен отцу как семьсот пуделей» [10, 10, 200]. Хотя у него и мелькает мысль, что убил Смердяков, но и ее он гасит.

Митя простодушен. Ему кажется, что соблазнитель Грушеньки Самсонов (почти Тоцкий из «Идиота») страдает душевно за свой грех. А у того и мысли нет об этом, он просто издевается, над Митей.

Такого отношения к людям нельзя ожидать от Федора Пав­ловича.

Подумав, что все равно, умереть ли честным или подлецом. Митя отказывается от этой мысли: «Нет, господа, умирать надо» честно!..» [10, 9, 612]. У Федора таких колебаний нет.

Митя — человек с достоинством. Он не лишен чувства жало­сти и сострадания. Ударив Григория, он соскочил с забора if осмотрел его совсем не для того, чтобы убедиться, жив ли «сви­детель», как это позднее истолковали.

Честность Мити подтверждают и другие люди. Вот как ха­рактеризует Митю Ракитин: «Пусть он и честный человек, Ми­тенька-то (он глуп, но честен); но он — сладострастник. Вот его определение и вся внутренняя суть» [10, 9, 103]. Ракитин прав, лишь говоря о честности, хотя акцент он делает на другом, — на то он и Ракитин. Суть Мити шире сладострастия. Последнее у Мити есть. Но оно иное, чем у его отца. Оно управляемое, сдерживаемое. Как я уже говорил, Катерине Ивановне он обе­щал деньги, преследуя сладострастную цель. Она пришла, го­товая платить. Он дает деньги, не требуя и не беря платы. Фе­дор Павлович никогда бы так не сплоховал.

Сладострастие Мити имеет границы. Если бы ему пришлось быть в компании отца и решать вопрос, женщина ли Лизавета Смердящая, то он ответил бы отрицательно.

Когда-то Митя заметил, что человек слишком широк, и не­плохо бы его сузить. Сужать в широкости можно разное. Что бы сузил Митя, доброе или злое? Ушел бы он в сторону от отца или к нему приблизился? О себе он замечает, что всю жизнь жаж­дал благородства, «а между тем всю жизнь делал одни только пакости» [10, 9, 574]. Эта самокритичность и говорит о том, в ка­кую сторону хочет сузить себя Митя. Он хочет избавиться от карамазовщины. Но не знает, как это сделать. Он думает, что можно изменить жизнь, уехав куда-то. Но перемена возможна не от внешнего, а от внутреннего. Внешнее — повод. Таким поводом и стала катастрофа, нависшая над героем. Катастрофа — это тот сдвиг, в котором Митя нуждался. Она сузила его, возродила в нем человечное, отсекла «карамазовское». Митя хочет сам отвечать за свои поступки. Хотя и не за те, за которые его судят

(тут он не виноват). Он не хочет бежать в Америку, он хочет пострадать.

Митя уже пожинает плоды наказания, еще до суда. Первый из них — это пренебрежение к нему людей в Мокром, которые еще вчера, когда он сорил деньгами, готовы были целовать его ноги.

Когда-то у Зосимы, выслушав слова отца, Митя по их поводу заметил: «Ложь все это! Снаружи правда, внутри ложь!» [10, 9, -94]. Это многозначные слова. Федор Карамазов — это ложь сна­ружи и ложь внутри. Митя — это ложь снаружи. Внутри его за­ключена глубокая, способная жить, хотя и приглушенная, правда.