Чтение онлайн

Много негативного высказано о евреях. Первый еврей — это обитатель острога Исай Бумштейн, трусливый, «общипанный цып­ленок». «Жид», «жидок», «два жида» — много их, безымянных рассыпано по романам, письмам,. «Дневнику писателя».

Ни одного француза, немца, поляка, еврея Достоевский не ставит в центр повествования. Они всегда на периферии. Их «узость» не достойна, видимо, центра. И изображены-то они в ос­новном для более рельефного отражения «широты» русских. Это как бы предостережение сужающимся русским — куда идете!

Сужение русского человека происходит не только через стрем­ление к деньгам. Оно происходит и через нетерпимость к другим людям. Нетерпимость, по Достоевскому, качество европейское. И писатель выводит в своих произведениях отрицателей, русских европейцев.

Это люди, не умеющие кому-то что-то дать, люди, не умеющие ждать, когда им что-либо дадут, люди, желающие, да и умеющие только взять. В «Идиоте» они вымогают деньги у Мышкина. Их отличительные черты — раздражительность, большие требо­вания к другим, никаких требований к себе, тупость, самрдовольство, отсутствие мысли, иронии, неразборчивость в средствах для достижения цели. В «Идиоте» не все из отрицателей оказались та­кими. Некоторые (например, Бурдовский) лишь стремились себя сузить.

Иногда отрицатели намечены лишь штрихами. Таков в ком­пании Рогожина бывший редактор «обличительной газетки», при­мечательный тем, что заложил и пропил свои золотые зубы.

Отрицатели в «Бесах», стоящие как в центре романа, так и на его периферии, лишены элементарной человечности. У них все наизнанку. Даже великие, таинственные моменты рождения и смерти человека они способны низвести до балаганности.

Более человечны отрицатели в «Подростке». Но они слабо разбираются в людях, сужают человека, сводят его к логике.

В «Братьях Карамазовых» неприязнь вызывает отрицатель Ракитин. Злой, бездарный, конъюнктурный человек. На детском уровне отрицатели здесь представлены Колей Красоткиным.

Отрицатели — это люди, утерявшие чувства, находящиеся в. плену рассудка, причем рассудка ложного, не лучшим образом развитого.

Много места в творчестве Достоевского отведено женщине. Диапазон женских образов очень широк. На одном полюсе — жен­щины, доступные арестантам. «Это была наигрязнейшая девица в мире. Она-то и была Чекунда. С ней вместе пришла Двугрошо­вая. Эта уже была вне всякого описания» [4, 30]. На другом по­люсе — чистые и гордые Аглая Епанчина, Катерина Ахмакова.

Выделяются женщины чувства и женщины расчета. Русская широкость и европейская узость применительно к женщине. В «Игроке» в этом плане противостоят друг другу Полина и Blan­che. Они противостоят как алогичность и логичность, бесхитрост­ность и хитрость, сердце и разум. В «Идиоте» женщиной расчета является Варя Иволгина.

Основное внимание в этом романе уделено двум женщинам: Аглае и Настасье Филипповне. У них есть общее и в то же время они отличаются друг от друга. Так, князь Мышкин считает, что Аглая хороша «чрезвычайно», «почти как Настасья Филипповна, хотя лицо совсем другое» [8, 66]. Именно при общем — прекрасны, у каждой свое лицо.

Аглая. Младшая, двадцатилетняя дочь генерала Епанчина. Красивая, умная, гордая. Жизнью в семье, укладом этой жизни не довольна. Чужда стереотипному мышлению, мало внимания обра­щает на мнения окружающих. Ее привязанность к князю одна из героинь объясняет так: «Князь ее на удочку тем и поймал, что, во-первых, совсем и не ловил, а, во-вторых, что он, на глаза всех, идиот» [8, 391]. Сама же Аглая в разговоре с Настасьей Филип­повной так объясняет свою любовь к Мышкину: «Я вам должна еще сказать, что я ни одного человека не встречала в жизни по­добного ему по благородному простодушию и безграничной до­верчивости. Я догадалась после его слов, что всякий, кто захочет, тот и может его обмануть, и кто бы ни обманул его; он потом всякому простит, и вот за это-то я его и полюбила» [8, 471 — 472]. Она любит князя за непохожесть на других, за доброту и довер­чивость. Но любит не рассудочно, а глубоко.

Настасья Филипповна. Женщина мечущаяся. Этим она похо­жа на Аглаю. Но в ее метаниях проглядывает покорность судьбе, которую она справедливо считает несправедливой к себе. Если Аглая мало внимания обращает на мнения окружающих, то Нас­тасья Филипповна, вслед за этими мнениями, убедила себя в своей падшести, низости и т. п. Она находится в плену ходячей морали и именует себя даже уличной. Хочет казаться хуже, чем «есть, ведет себя эксцентрично. Князь пытается разубедить ее, по­казать ей, что она чиста и прекрасна, но безрезультатно. Героиня остается при мысли, что она низкая, «рогожинская». Настасья Филипповна — женщина чувства. Но в отличие от Аглаи она уже не способна любить. Чувства в ней перегорели. Видимо, спра­ведлива мысль, что она любит лишь «один свой позор».

Когда-то она мечтала о чистой любви, о человеке наподобие Мышкина, но долгое общение с дочеловеками сделало свое дело. Настасья Филипповна обладает красотой, при помощи которой можно «мир перевернуть». Услышав это о себе, она говорит: «Но я отказалась от мира» [8, 380]. Могла бы, но не хочет. В какой-то мере она уже перевернула микромир, ее окружающий. Она пе­ревернула мир в домах Иволгиных, Епанчиных, Тоцкого, ее пре­следует Рогожин, о ней думает князь. Но с нее хватит. Она знает цену этому миру и отказывается от него. Ибо в мире есть люди или выше ее или ниже. И с теми и с другими она не хочет быть. Первых она (по ее понятиям) недостойна, вторые недостойны ее. И она едет с Рогожиным, считая, что лишь его она достойна. Эта еще не итог. Она будет метаться между Мышкиным и Рогожи­ным, пока не погибнет от ножа последнего. Мира ее красота не перевернула. Мир погубил красоту.

Несколько женских образов в «Бесах». Наиболее выразитель­ными здесь являются не образы скромной, готовой к самопожерт­вованию Даши Шатовой и не умной и гордой, но несколько холодной Лизы Тушиной. Подобное у Достоевского уже было. В оп­ределенной мере не является оригинальным и образ Марии Лебядкиной. Тихая, ласковая мечтательница, полу- или совсем по­мешанная, интуитивно угадывающая суть людей женщина — такое встречалось в образе Татьяны Ивановны в «Селе Степанчикове......

Наиболее оригинальны и выразительны другие. Здесь Достоев­ский — впервые в своем творчестве — вывел образы антиженщин. Это деятельные женщины. Они помнят о деятельности, но забыли о том, что они женщины.

С Запада прибыла Marie Шатова. Она умеет жонглировать словечками из словаря отрицателей, но забыла или не знала во­обще, что первая роль женщины — быть матерью. Характерен следующий штрих. Перед родами Marie говорит Шатову: началось. Тот не понял и спрашивает, что началось? Ответ: «А почем я знаю? Я разве тут знаю что-нибудь...» [10, 443]. Женщина знает то, чего ей можно было бы и не знать, и не знает того, чего не знать ей просто нельзя. Она забывает свое дело и делает чужое. Перед родами, при «великой тайне появления нового существа» эта женщина кричит: «О, будь проклято все заранее!» [10, 443].

Другая антиженщина — не роженица, а повитуха. Арина Виргинская. Для нее рождение ребенка — это «просто дальнейшее развитие организма, и ничего тут нет, никакой тайны...» [10, 452]. В Виргинской не совсем, конечно, умерло женское. Так, после го­да жизни с мужем она отдается капитану Лебядкину. Женское победило? Нет. Отдалась-то из-за принципа, вычитанного из книжки. Женское у нее, впрочем, как и у Шатовой, подчинено со­циальному. Вот как о ней, жене Виргинского, говорит рассказчик: «Супруга его, да и все дамы были самых последних убеждений, но всё это выходило у них несколько грубовато, именно — тут была «идея, попавшая на улицу», как выразился когда-то Степан Трофимович по другому поводу. Они все брали из книжек и, по первому даже слуху из столичных прогрессивных уголков наших, готовы были выбросить за окно все, что угодно, лишь бы только советовали выбрасывать» [10, 28].