Чтение онлайн

Вот и здесь, при родах Шатовой, эта антиженщина, усвоив, видимо, из книжки, что детей должен воспитывать кто угодно, но только не мать, говорит: «Да и ребенка хоть завтра же вам отправлю в приют, а потом в деревню на воспитание, тем и дело с концом. А там вы выздоравливаете, принимаетесь за разумный труд...» [10, 448].

Вот так-то! Как будто есть для матери труд более разумный, чем воспитание детей. Природу — побоку. Это — Виргинская. Но для Шатовой природа оказалась сильнее разумных книжек. Жен­щина в ней побеждает антиженщину. Сразу же после рождения ребенка она преобразилась. И мысли у нее нет. следовать совету Виргинской о приюте. Природа взяла свое. И крик Шатовой о проклятии был, видимо, вызван причинами сиюминутными. Или — так велика сила природы.

Шатова и Виргинская — единственные в своем роде женщины Достоевского — антиженщины. Писатель показал этот противоестественный тип людей и больше к нему не возвращался. Явле­ние того заслуживало.

Антиженщины, которым чуждо человеческое, по Достоевско­му, есть явление не русское. Это сужение русского человека. Не случайно Marie приехала с Запада, и имя ее пишется не по-рус­ски. Не случайно и то, что Виргинская — из кружка отрицате­лей, явления, по Достоевскому, не русского, западного.

О русской женщине много говорится в «Подростке». Прямо противоположное отрицателям понимание места и роли женщины высказано Николаем Сокольским. «Поверь, жизнь всякой женщи­ны, что бы она там ни проповедовала, это — вечное искание кому бы подчиниться... так сказать, жажда подчиниться. И заметь себе — без единого исключения»[2]. Подчиниться, но не чему-то со­циальному.

А вот говорит о женщине Версилов: «Русская женщина — жен­щиной никогда не бывает» [10, 8, 139]. Но это не упрек женщине, а скорее гимн. Подчеркивается жертвенность женщины. Позднее, ближе к концу романа, Версилов уточнит и конкретизирует это высказывание. «Русские женщины дурнеют быстро, красота их только мелькает, и, право, это не от одних только этнографиче­ских особенностей типа, а и оттого еще, что они умеют любить беззаветно. Русская женщина все разом отдает, коль полюбит, — и мгновенье, и судьбу, и настоящее, и будущее: экономничать не умеют, про запас не прячут, и красота их быстро уходит в того, кого любят. Эти впалые щеки — это тоже в меня ушедшая красо­та, в мою коротенькую потеху» [10, 8, 507]. Последнее — по адре­су Софьи Долгорукой, главными чертами которой являются жерт­венность, самоотверженность, кротость. Эта 39-летняя женщина как бы повзрослевшая Соня Мармеладова. Не случайно, видимо. Достоевский дал Долгорукой то же самое имя.

Самопожертвование этой женщины не есть, однако, стремле­ние подчиниться. Старик Сокольский, видимо, встречался с инога рода женщинами и зря делал такие широкие обобщения. Не­подчинение руководит Софьей Долгорукой, а боль за другого, со­страдание к нему.

Не подходит под характеристику Сокольского и его дочь, чу­десная русская женщина Катерина Николаевна Ахмакова. Обая­тельная, гордая, неподкупная.

И уж совсем противоречит высказыванию Сокольского образ Анны Версиловой, пытающейся ради денег подчинить себе самого» князя Сокольского. В Анне Версиловой есть что-то от Москалевой из «Дядюшкиного сна». Это явно европеизи]рованная женщина.

Женские образы в «Братьях Карамазовых» новизною не бле­щут. Мать Алеши Софья Ивановна похожа на Софью Долгору­кую. Мать Мити чем-то напоминает Виргинскую, она прежде все­го занята проблемою женской эмансипации, в самом упрощенном ее виде. Лизавета Смердящая — это Чекунда и Двугрошовая вместе взятые.

Среди героинь этого романа нельзя не заметить Грушеньку. Но ее образ есть фактически повторение образа Настасьи Филип­повны. Их жизни, их размышления почти совпадают. И даже на­прашивается мысль о полном совпадении образов. Но есть тут в новое. В Грушеньке есть что-то от Сони Мармеладовой. Прежде всего готовность идти за человеком, попавшим в беду. Это новое и оправдывает появление, казалось бы, уже исчерпанного образа. Но новизна, конечно, относительная.

Катерина Ивановна — это в какой-то мере повторение образа Катерины Николаевны из «Подростка». Правда, первая нередко во власти настроения, чего у второй не было.

Взятые сами по себе, женские образы «Братьев Карамазовых» весьма значительны. Но рассмотренные в ряду героинь из других романов, они теряют свою индивидуальность. Не случайно, види­мо, они здесь даны более как объект, а не субъект (хотя, конечно, главным героем романа женщина у Достоевского никогда не бы­ла). И это особенно странно, ибо в этот период в «Дневнике пи­сателя» Достоевский много говорил об эмансипации женщин.

Объяснение я вижу в том, что большой знаток человеческих душ, видимо, до «Братьев Карамазовых» сказал о женщине все, что был сказать в состоянии. Исчерпанность Достоевским женских образов подтверждается и тем, что его героини нередко похожи друг на друга даже манерами. Очень немногие из них не ходят, «скрестив руки на груди».

Тема женщины — это и тема любви. Любовь — во всех рома­нах Достоевского. В «Униженных и оскорбленных» — жертвенная любовь Наташи. «Все ему отдам, а он мне пускай ничего» [3, 200J. И она отдает, не только свое, но и ей не принадлежащее: спо­койствие своих родителей. В «Преступлении и наказании» какой только любви нет: сладострастная любовь Свидригайлова, рас­четливая — Лужина, бурная (в молодости) — Катерины Иванов­ны, спокойная — Сони, странная — Раскольникова.

Все вокруг любви в «Идиоте». Прежде всего вокруг любви к Настасье Филипповне. Тут тоже и сладострастие (Тоцкий, Епанчин), и расчет (Ганя), и любовь платоническая (Мышкин) и страстная, до умопомрачения (Рогожин). Сама героиня уже не любит, как я уже говорил, никого: впервые с «любовью» она встретилась при обстоятельствах не самых благоприятных.

Примерно то же самое в «Братьях Карамазовых» вокруг Грушеньки.

Лишь одной любви нет у Достоевского — счастливой и спокой­ной. Она всегда на разрыве. Связана с драмой или трагедией. Видимо, предчувствием чего-то драматического объясняется та не­естественность любовных отношений, которая есть в романах. Объяснения не с глазу на глаз, а всегда при третьем или при тол­пе третьих. Как будто речь идет не о любви, а о какой-то сделке, и свидетели необходимы. Это показатель отсутствия простоты от­ношений между любящими. Но было бы неверным делать вывод, что певец несчастной любви как бы проклинает любовь. Нет. И такая любовь — счастье.

Женщина у Достоевского нередко предмет купли-продажи. Из «Зимних заметок...» следует, что Достоевский воспринимал брак на Западе как брак между двумя кошельками. Там любят не столько женщину, сколько ее деньги. Так же поступают и рус­ские европейцы. Князь Валковский и его любовница хотят поже­нить своих детей, чтобы воспользоваться предназначенными им деньгами. Хотя дочь любовницы еще «совершенно не знает всей тайны отношений мужчины и женщины». Процветает скрытая проституция. Есть и открытая.

Тема проституции — во многих произведениях писателя. Обра­щает на себя внимание одна особенность: проститутки изобража­ются Достоевским как очень целомудренные (таковы Соня, Лиза). Их безнравственность лишь внешняя. Скрытую проституцию пи­сатель осуждает значительно сильнее, чем открытую. По разным причинам. В том числе и по той, что скрытая создает «случайное семейство».

«Случайные», т. е. непрочные, семьи всегда тревожили Досто­евского. Случайные семейства создает Валковский. Плодами их являются Алеша, Нелли. Это не последние плоды — князь еще мо­лод. Возможны новые случайные семейства: Алеша — Катя или Алеша — Наташа. Случайными являются семейства генерала За­горьянского, Свидригайлова, Ставрогиных, Верховенского. Степан Верховенский говорит о своем сыне: «Я его не кормил и не поил, я отослал его из Берлина в — скую губернию, грудного ребенка, по почте...» [10, 171]. Случайно семейство Мармеладова, случайно создаваемое семейство Пселдонимова. В каждом романе есть свое «случайное семейство».

В «Подростке» эта тема одна из основных. Здесь показана даже не само семейство, а его результат — Подросток. Он вырос, предоставленный сам себе. Не имел никакой опоры в жизни. Идет по жизни путем проб и ошибок. Весь состоит из чужих мыс­лей. Видевший силу денег, он выбирает путь накопительства. Никаких иных ценностей не признает. Вот он говорит о поцелуе. Кого желает поцеловать девятнадцатилетний молодой человек? Женщину? Нет. Десятирублевку.

Но этот «ротшильдовский» путь оказался ошибочным. Под­росток с него сходит. Десятирублевка уже не может заменить женщину. Негативное отношение к женщине, которое было у Под­ростка раньше, заменяется иным. Подросток влюбился. Но его светлые мысли об Ахмаковой чередуются с мыслями о ней с «грязнотцой». И это тоже результат случайности семейства: впер­вые он увидел обнаженную женщину, будучи ребенком, в обста­новке гостиничной, грязной и отвратительной. Подросток — в поисках жизненной дороги. Один. Ибо люди, его породившие, отошли от него, создав не нормальное, а «слу­чайное семейство».