Чтение онлайн

Мысли де Витре скакали, как дрессированные блохи. Де Лаваль молча наблюдал за ним, попивая вино.

— Взамен, — продолжил герцог,— я прошу лишь то, что пылится без дела. Библиотеку покойного монсеньора Реймонда де Монсерра. Все его книги, записи, инструменты.

Барон застыл. Книги? Эти старые, запыленные фолианты, которые Анна так бережно хранила?

— Вы… не просите земель? Денег? — недоверчиво переспросил он.

Герцог негромко рассмеялся.

— Разумеется, прошу. Но пока можете оставаться в этом замке в качестве управляющего. Что мне нужно, я уже сказал: книги… и Анна де Монсерра.

Барон не спросил, зачем герцогу библиотека. Боялся услышать ответ.

— Я согласен, — выдохнул он.

Герцог склонил голову, будто давно знал, что так и будет.

— Решено. Через два дня я пришлю своих людей за невестой… и за книгами. Я желаю заключить брак до зимнего солнцестояния.

Он повернулся, его плащ взметнулся, и на мгновение барону показалось, что в камине погас огонь. Когда же пламя снова вспыхнуло, выхватывая из мрака знакомые очертания мебели, герцога уже не было.

Барон дрожащими руками налил еще вина.

«Я сделал это ради семьи», — убеждал он себя. Но где-то в глубине души уже шевелился червячок сомнения.

Потому что книги, которые так желал герцог, не должны были попасть в чужие руки.

А Анна… даже не знала, что ее уже продали.

Следующее утро, замок Монсерра, сад

В каменных коридорах стоял холод. Анна скользила пальцами по неровной поверхности стен — потускневшие гобелены, изображающие поблекшие сцены охоты и забытые битвы, не в силах были защитить от промозглой осенней сырости.

Две темно-русые пряди выбивались из небрежного пучка, обрамляя ее лицо с высокими, скулами и хрупким, упрямым подбородком.

Она могла пройти этот путь с закрытыми глазами — каждый выступ кладки, каждый поворот были ей знакомы.

Из глубокой ниши бесшумно выскочил черный кот с белой лапкой. Обсидиан, последнее живое напоминание об отце, жил в замке годами, появляясь и исчезая, когда вздумается.

Он умел добиваться своего. Стражники уже знали: если у ворот мяукает этот хитрец — надо впускать.

Проходя мимо, Анна задержала взгляд на массивных дверях запертой библиотеки. За ними, на потемневших дубовых стеллажах, пылилось наследие ее отца: фолианты в потрескавшихся переплетах и диковинные аппараты — сокровища, собранные по крупицам.

Отец редко пускал ее в библиотеку. Маленькая Анна мечтала в деталях рассмотреть странные приборы на массивном столе: медные циркули и стеклянные шары с цветной бурлящей жидкостью. А больше всего ей хотелось поиграть с Обсидианом, вальяжно развалившимся в отцовском кресле, но Реймонд де Монсерра быстро выпроваживал ее, отдавая на попечение слуг.

«Вырастешь, все покажу и научу», — говорил отец. Но не успел.

— Опять ты, Оби, — Анна улыбнулась, когда кот, урча, потерся о ее ноги. — Всех мышей распугал на кухне или приберег парочку на ужин?

Кот ответил лишь гордым взглядом янтарных глаз и растворился в сумрачном повороте коридора. Анна поспешила к замковым дверям.

Сад в утреннем тумане был напоен горьковатыми ароматами увядающих трав. Анна глубоко вдохнула воздух, пахнущий влажной землей и сладковатым тлением опавшей листвы.

Ее ловкие пальцы привычным движением нашли на старой каменной скамье старый секатор и плетеную корзину — вещи матери, которые Анна берегла, как реликвии.

— Ну, мои красавицы, — шепнула она, наклоняясь к лаванде. Точные движения рук — срез выше пары листьев — говорили о годах практики. Здесь, среди шелеста листьев и жужжания последних пчел, Анна чувствовала себя по-настоящему свободной — от условностей и чужих решений.

Опустившись на колени перед розовым кустом, она вспомнила наставления матери:

«Роза прощает грубость ножа, но гибнет от небрежных рук».

Голос звучал так ясно и отчетливо, будто мать стояла прямо за спиной. Анна открыла глаза. Сад был пуст и тих. Лишь осенний ветер, словно невидимый садовник, шевелил иссоп и лаванду, разнося их пряный аромат.

Пальцы, рыхлившие влажную землю, внезапно наткнулись на что-то холодное и скользкое — корень, покрытый гнилью, — и, на свободу вырвалось то, что Анна годами держала запертым в самом дальнем чулане памяти.

Ей было четырнадцать.

В тот вечер она снова пришла в библиотеку, нарушив запрет. Это была комната с высоким потолком, где всегда пахло пергаментом, чернилами и горькими травами. Отец сидел за столом, его обычно аккуратно подстриженная борода была всклокочена, а глаза горели нездоровым лихорадочным блеском.

— Папа? — шепотом, полным страха и недоумения, позвала она. Его вид — дикий и отрешенный — напугал ее; таким, потерянным и чужим он никогда не выглядел.

Реймонд де Монсерра резко обернулся, и его лицо, обычно спокойное, на мгновение исказилось гримасой — не улыбкой и не гневом, а чем-то невыразимо странным и оттого пугающим.

— Анна, — сказал он хрипло и незнакомо, — тебе нельзя сюда. Никогда.

Она хотела подбежать, обнять, как делала в детстве, когда ее мучили ночные кошмары. Но отец резко отстранился.

— Немедленно возвращайся в свою комнату! Сейчас же!

Анна повиновалась. А на следующее утро, затаив дыхание, стояла на цыпочках у двери родительской спальни, подслушивая разговор лекаря с матерью.

Сквозь щель она видела, как свет свечи играл на бледном лице отца. Его благородные черты, обычно такие выразительные, теперь казались восковыми. Пальцы, всегда ловко перелистывавшие страницы фолиантов, судорожно сжимали край одеяла.

— Отравление, мадам, — бормотал лекарь, пряча глаза и вертя в пальцах трубку для прослушивания сердца. Его грязные ногти контрастировали с белизной простыни,— но я клянусь, не ведаю, каким ядом! Его природа мне незнакома!

Мать не плакала, а лишь крепче сжала руку мужа, когда тот зашелся в кашле. Алые брызги оставили на его губах жуткий узор.

Анна моргнула, прогоняя наваждение, и перевела взгляд на землю.

Черная, как платье матери на похоронах. Влажная, как та, что сыпалась на гроб ее отца. Анна помнила все: гроб, опускаемый в землю, завывания священника и тошнотворную смесь запахов ладана и мокрой глины.