Чтение онлайн

Зал суда в ратуше Нанта утопал в торжественном полумраке. Лучи света из высоких окон разбивались о темноту под сводами. За массивным столом, покрытым алым сукном, восседал судья, а его подручные замерли по сторонам, готовые в любой миг исполнить молчаливый приказ. В стороне от прочих, расположились истец — Жюстин де Монфор, чье юное, надменное лицо выдавало холодную уверенность в своей правоте. Его дядя, граф де Бросс, сидел рядом, молчаливо утверждая, что истинная власть в этом процессе принадлежит отнюдь не судье.

В центре зала, на убогом деревянном стульчике для подсудимых, сидел Жиль де Лаваль. Он не выглядел ни сломленным, ни испуганным. Его осанка, даже в простом, лишенном знаков отличия дублете, сохраняла врожденную аристократическую выправку, и это раздражало больше, чем любое открытое неповиновение. Лишь тень под глазами выдавала ночи, проведенные в сырой темнице, но ясный и насмешливый взгляд был направлен на обвинителей.

Тучный судья тяжело поднялся, возвышаясь над остальными.

— Жиль де Ре де Лаваль-Монморанси! — гулко прокатился его голос по залу. — Вам вменяется в вину, во-первых, ересь — отрицание бессмертия души и божественной сути мироздания, потакание дьявольским наукам!

Герцог слегка склонил голову, будто принимая комплимент.

— Ваша честь, я поражен. Не думал, что мои скромные изыскания столь сильно заняли ваш суд. Разве изучение творения господа, будь то течение крови в жилах или движение светил, не есть высшая форма восхваления его мудрости? Или вы полагаете, что всевышний создал мир для того, чтобы мы, закрыв глаза, твердили лишь заученные молитвы?

В зале прошел сдержанный ропот. Судья, не меняясь в лице, продолжил, ударяя пальцем по лежащему перед ним свитку.

— Не уводите речь! Во-вторых, в замке Шантосе найдены запрещенные книги и диковинные инструменты, чье назначение темно!

— Ах, книги! — воскликнул Жиль с притворным ужасом. — Этот ужасный порок — чтение. Что до инструментов… Разве лекарь, вскрывающий тело, чтобы понять причину хвори, совершает грех? Или вы предпочитаете лечить молитвой сломанную ногу?

— Вам также вменяется в вину торговля с Англией в период войны! Вы поставляли врагам металл для их мечей и зерно для их армии!— продолжил судья, его голос стал тверже и громче. — А это уже государственная измена!

На лице герцога появилась улыбка.

— Металл и зерно… Увы, ваша честь, здесь я бессилен что-либо отрицать. Голод — плохой союзник, а пустая казна — худший советник. Я лишь… способствовал тому, чтобы английские печи плавили металл, а их солдаты были сыты. Разве не сказано в писании: «Возлюби врага твоего»? Возможно, я понял эту заповедь слишком буквально. — Он сделал паузу, — Иногда, чтобы одержать окончательную победу, нужно сперва помочь врагу встать на ноги… чтобы затем с чистой совестью свернуть ему шею. Или, как показала история, — его взгляд стал особенно пронзительным и острым, — иногда достаточно просто подбросить дров в уже готовящийся костер. Некоторые огни, как известно, горят слишком ярко, чтобы их можно было безопасно наблюдать.

— Люди пропадали в ваших владениях! — завопил де Монфор, уже не скрывая ярости. — Вы проводили над ними чудовищные медицинские эксперименты!

Воцарилась тишина. Даже епископ перестал перебирать четки. Жиль де Лаваль медленно поднялся. Теперь казалось, что это он возвышается над своими обвинителями.

— Пропадали, — тихо, но внятно повторил он. — Да. В моих землях, как и по всей Франции, свирепствовала чума. Люди умирали десятками. Их тела, чтобы не распространять заразу, было велено сжигать. Я же… просил отдать мне тех, у кого не осталось родни. Я рисковал собой, прикасаясь к зараженным трупам, чтобы зарисовать ход болезни, чтобы понять, как она убивает. Да, я вскрывал их. Я изучал. И каждое такое тело было впоследствии предано огню. Я хоронил их пепел. Я не экспериментировал на живых. Лишь пытался найти ключ к спасению живых. — Он обвел взглядом зал,— Вы обвиняете меня в жестокости? Я видел, как ваши солдаты вешают крестьян за подозрение в воровстве. Я видел, как жгут еретиков. Вся эта страна — один большой, кровавый эксперимент над человеческой плотью и духом. Я же всего лишь пытался… хоть немного облегчить.

Он сел. Де Монфор побагровел, епископ сурово смотрел на герцога, прочие перешептывались. Но приговор, и все это знали, был вынесен еще до начала заседания. Суд был лишь мрачной необходимостью на пути к уже сложенному на площади костру. И герцог де Лаваль, со своей смертоносной иронией и неуместной правдой, был на этом ритуале неудобной и опасной деталью.

— Моя жена Изабо не болела чумой! — выкрикнул Жюстин, — Или герцог станет утверждать обратное? Он честно признался, что даже тела мы не увидим!

В зале повисла тишина, все ожидали очередного умного и вызывающего ответа герцога, но тот молчал. Его взгляд, скользнув мимо фигуры разгневанного де Монфора, упал на высокое стрельчатое окно, за которым лепились крыши Нанта. На главную площадь, гд суетились, словно трудолюбивые муравьи, десятки людей. Он увидел, как они сбивают из грубых досок нечто вроде помоста, как сгружают с телег охапки хвороста, как черной, блестящей лентой стекает по поленьям смола из опрокинутого ведра. Зрелище это было настолько откровенным и циничным в своей будничной деловитости, что на его губах снова заиграла усмешка.

— Я вижу, ваше правосудие не только скорое, но и предусмотрительное, — нарушил тишину герцог. Все взгляды снова устремились на него. — Вы уже построили для меня… сцену. Для финального акта этой комедии.

Он снова медленно поднялся, и замер с выправкой воина, героя битв, о котором еще пели менестрели.

— Пожалуй, мне нечего возразить на последнее обвинение, — сказал он откровенно, — Но я предлагаю вам более достойный финал, мессиры. Я требую божьего суда. Пусть меч решит, на чьей стороне правда. Я бросаю вызов графу Жюстину де Монфору. Если господь видит мою невиновность, он дарует мне победу. Если же я грешен… что ж, тогда ваш закон получит свое, но уже не измученного узника, а павшего в честном бою солдата. Или вы боитесь вручить мой приговор воле всевышнего?

Слова герцога выбили последний камень из-под ног его обвинителей. Все повернулись к судье, ожидая резких слов и зачитывания приговора. Но случилось неожиданное.

Председательствующий судья, обычно охающий от пронзительной боли, в это утро оказался в удивительно благостном расположении духа. Впервые за много лет он провел ночь в глубоком, целительном сне, а день встретил без привычной ломоты в суставах. И все благодаря какой-то новой мази, о которой нашептал его цирюльник. И сейчас, в этом состоянии непривычного покоя, идея поединка не показалась ему возмутительной.

— Гм… — промычал он, поглаживая подбородок. — В этом есть своя… логика. Божий суд… Да. Это куда нагляднее, чем простая казнь.

Епископ Нантский, до этого момента хранивший молчание, с одобрением кивнул, и его пальцы снова забегали по четкам. Мысль о том, что сам господь протянет руку, чтобы покарать еретика, тоже пришлась ему по душе. Это было куда богоугоднее, чем работа палача — необходимого, но все же грешного ремесленника.

— Промысел Божий неисповедим, — изрек он, обращая взор к распятию. — Если герцог виновен, господь низринет его. Церковь не станет препятствовать такому решению.