Чтение онлайн

Еда была добыта без риска, без лишних глаз и вопросов. И этот хлеб и жидкая похлебка вдруг показались Анне самой дорогой, самой изысканной трапезой в ее жизни. Ее цена была измерена не в монетах, а в тишине и безопасности, купленных умом и осторожностью ее защитников.

Сам Клод Буле занял комнату рядом с ее — тесное помещение прямо у лестницы, так что каждый, кто вздумает подняться наверх, неминуемо будет замечен. Он был живым щитом, последним и самым надежным рубежом.

Нант, трактир

Унылое утро пробилось сквозь щели в ставнях, окрашивая воздух в сероватый цвет. Анна не раздевалась на ночь, понимая, что в лишенной камина комнате иначе просто замерзнет. И действительно, проснулась она рано и от холода. А когда на пороге их с Клодетт комнаты появился шевалье Буле, Анна уже знала — весть, которую он несет, не будет доброй.

Он вошел и тесная комнатка показалась еще меньше. Лицо шевалье было непроницаемым, но в напряженном взгляде сквозила тревога.

— Мадам герцогиня, — почти шепотом сказал он, — Новости плохи. Герцога де Лаваля… поместили в монастырскую тюрьму при аббатстве.

Анна сидела на тонком матрасе, сцепив руки. Монастырская тюрьма. Не темница для дворян, а каменный мешок под присмотром монахов, бывшими порой куда беспощаднее светской стражи. Сердце ее упало.

— Вы не должны ничего предпринимать, — продолжал Клод,— Ни малейшего намека, который может выдать вашу связь с герцогом. Ваша безопасность — теперь единственный наш приоритет.

Анна медленно кивнула, опустив глаза, чтобы скрыть бурю, бушевавшую внутри.

«Ничего не предпринимать. Сидеть сложа руки. Пока он там…»

Мысли путались, сердце стучало в висках.

— Не беспокойтесь, шевалье Буле, — ответила удивительно Анна спокойно, — Я все понимаю.

Он с легким сомнением посмотрел на нее, но затем коротко, по-солдатски кивнул, отдал неглубокий поклон и вышел, притворив за собой дверь. Они остались одни.

Едва затихли его шаги, Анна резко повернулась к Клодетт. Служанка замерла у стены, ее лицо было бледным, глаза расширены от ужаса, в них читалось отчаяние, которое Анна лишь силой воли загнала вглубь себя.

— Сними свое платье, — тихо, но властно произнесла Анна.

— Госпожа?! — Клодетт отшатнулась. Ее пальцы инстинктивно вцепились в грубый шерстяной рукав. — Что вы…

— Сними, — повторила Анна, — И надень мое. Быстро.

— Но… госпожа, это безумие! Шевалье Буле сказал… — пролепетала Клодетт, дрожа всем телом.

— Шевалье Клод думает о моей безопасности. И он прав. Но я думаю о муже, — Анна повернулась, и в ее взгляде пылал огонь такой решимости, что Клодетт подчинилась, — У меня есть план. Тебе нужно будет сесть здесь, у окна, в моем платье. Откинь ставень, пусть все видят, что дама отдыхает в своей комнате и никуда не собирается.

Она протянула Клодетт свое темно-синее платье из тонкой шерсти.

— А я… а я пойду туда. В тюрьму. Я должна попробовать. Хотя бы передать ему весточку. Хотя бы узнать, жив ли он… — голос ее на миг дрогнул, выдавив последние слова почти шепотом, но тут же вновь обрел твердость. — Они не станут внимательно смотреть на служанку, несущую узникам хлеб.

И в утреннем полумраке комнаты начался немой, стремительный ритуал перевоплощения, где шелк и бархат менялись на грубое сукно, а судьба знатной дамы — на отчаянную авантюру простой служанки.

Нант, тюрьма при монастыре

Нантское аббатство не устремлялось к небесам, как подобает божьей обители, а скорее припадало к земле, словно тяжело больной зверь. Сероватые стены вросли в землю за века молчаливого отчаяния, а узкие окна подслеповато взирали на мир. Внутри веяло старым ладаном и увядшей святостью.

Обитая железом дверь камеры отворилась, впустив брата Клемана. Его постное желтоватое лицо выражало лишь смиренную убежденность.

— Надеюсь, вы страдаете от холода, монсеньор? — сказал он почти доброжелательно,— Плоть должна изнемогать, дабы душа вознеслась.

Жиль де Лаваль, прислонившись к влажному камню, медленно открыл глаза. Циничная усмешка тронула его губы.

— Брат Клеман, ваша забота тронула бы меня до глубины души, — его голос, хоть и ослабленный, сохранял нотки сарказма, — если бы у меня осталась душа, которую нужно спасать. Но, боюсь, вы опоздали — ее, кажется, съели ваши крысы. Прекрасные твари, кстати. Настоящие ценители всего бренного.

Брат Клеман невозмутимо поставил на пол глиняную миску с похлебкой.

— Страдание — милость господа, лекарство для зачерствевшей души.

— О, несомненно! — воскликнул Жиль с притворным восторгом. — Особенно это «лекарство» в виде вашей похлебки. Скажите, брат Клеман, вы специально добавляете в нее песок для улучшения пищеварения? Или это божий промысел?

Тюремщик перекрестился, не глядя на узника.

— На все воля божья. Молитесь, сын мой. Молитва смягчает сердце.

— Мое сердце и так достаточно мягко, — парировал Жиль. — От сырости. Но я непременно помолюсь, чтобы святой Петр приготовил для вас особое место в раю. Рядом с теми, кто изобрел цепи и сырые подвалы.

Из-за стены донеслось монотонное пение псалмов — братия начинала вечернюю службу. Для купца, заточенного в соседней камере, эти звуки были утешением. Жиль слышал, как тот всхлипывает, ударяя себя в грудь.

— Слышите, монсеньор? — заметил брат Клеман. — Это душа, обретающая путь к спасению.

— Нет, брат Клеман, — тихо ответил Жиль. — Я слышу человека, который так боится ада, что добровольно превратил свою жизнь в него. Забавно, не правда ли? Вы все так усердно готовитесь к загробной жизни, что забываете жить в этой.

Когда шаги тюремщика затихли в коридоре, Жиль закрыл глаза. Он смотрел на узкую полоску света из окна под сводом, оно выходило не на свободу, а в монастырский двор, где иногда мелькали безмолвные тени в черных рясах.

«Они никогда не смотрят в эту сторону, — думал он. — Эти слуги бога, так усердно игнорирующие чужое страдание. Какая ирония: строят стены, чтобы отгородиться от грешного мира, а сами создали самый настоящий ад у себя в подвале».

Из соседней камеры доносился голос купца: «…и избави нас от лукавого…»