Чтение онлайн

«Золотая чаша… найти бы поскорее…» — билась в такт ее шагам мысль.

Лавка цирюльника оказалась именно там, где сказал брат Клеман — невзрачная, с потемневшим от времени деревянным фасадом и тускло поблескивавшей в сером свете дня вывеской в виде той самой золоченой чаши.

Анна на мгновение замерла на пороге, вдыхая странную, терпкую смесь запахов — сушеных трав, свежей крови и паленого рога, напомнившего о прижигании ран. Затем, пересилив сжимавший горло комок, она толкнула дверь.

Внутри было полутемно и душно. На грубо сколоченной скамье у стены сидел, понуро свесив голову, мужчина, прижимая к окровавленному рту тряпицу, а в центре комнаты, за столом, уставленным склянками, горшочками и жуткими металлическими инструментами стоял сам хозяин — широкоплечий, с засученными по локоть рукавами, обнажавшими жилистые, испачканные бурыми пятнами руки. Он как раз вытирал их о грязный фартук, и его безразличный взгляд скользнул по Анне.

— Тебе чего, женщина? — хрипло и резко спросил она, — Зуб рвать или кровь пустить?

Анна, опустив глаза, сделала шаг вперед.

— Нет, мессир… — она нарочно замялась, перебирая в руках край платка. — Я… я слышала, вы лечите самого господина судью… от ломоты в костях…

Цирюльник нахмурился, его брови, густые и сросшиеся, сомкнулись в одну сплошную линию. Он отставил в сторону окровавленную тряпку, и его поза стала напряженной и настороженной.

— А тебе какое дело? — спросил он с угрозой.

Анна порылась в сумке и достала тряпичный сверток.

— Моя покойная свекровь… — начала она, и голос ее специально дрогнул, заплетаясь в искреннем, как ей казалось, волнении, — … научила меня варить эту мазь. — Анна подняла на цирюльника глаза,— Говорила, что святой Мартин в видении открыл ей рецепт… Я не смею беспокоить такого важного монсеньора, как судья… но подумала, если через вас, как через искусного лекаря… может, ему поможет?

Она протянула ему горшочек, и ее пальцы слегка задрожали от напряженного ожидания. Лесть, вплетенная в благочестие, сделала свое дело. Цирюльник взял сверток, повертел в руках, поднес к носу, оценивая запах ивовой коры и других, знакомых ему трав. Он видел, что мазь свежая, горшочек чистый, а в глазах этой простой женщины — ни тени лукавства, лишь смиренная надежда.

— Ну что ж… — наконец проговорил он, и его голос смягчился до деловой заинтересованности. — Милость к страждущим — богоугодное дело. Может, и впрямь святой Мартин помог… Попробую предложить его милости. — Он отставил горшочек на полку, рядом со своими снадобьями. — Как тебя звать, женщина?

Но Анна уже отступала к двери, испуганно качая головой.

— Не стоит, мессир. Грех гордиться милостью божьей. Главное, чтобы помогло.

И она выскользнула на улицу. Цирюльник еще мгновение смотрел на дверь, потом пожал плечами и с легкой, почти довольной ухмылкой взял в руки горшочек.

«Даром… и вроде бы качественно сделано… Судья будет доволен, и кошелек его откроется щедрее», — подумал он, уже строя планы, как представит это снадобье, и мысленно благодаря и святого Мартина, и ту безымянную простушку, которая кстати появилась на его пороге.

Площадь Нанта

Анна шла, не видя улицы, не слыша городского гомона вокруг, и мир вокруг растворился в серой, безразличной мути. Ноги несли ее сами, а разум метался в поисках выхода. Городской воздух, пропитанный запахами помоек и печеного хлеба, был полон безразличия.

Из глубокого проема между двумя домами, где пахло мочой и прелым сеном, бесшумно возникла мощная, знакомая фигура. Анна вздрогнула, инстинктивно прижав к груди сверток с оставшимися травами, но тут же узнала шевалье Буле. В его обычно спокойных глазах бушевала настоящая гроза, кулаки были сжаты.

— Ваша милость! — резко хрипло и резко сказал он, — Где вы были? Я обыскал всю округу! Проклятие…

Он схватил Анну за локоть, и почти потащил за собой вглубь переулка, подальше от чужих глаз.

— Вы не можете… нельзя просто так бродить по городу! — отрывисто произнес начальник стражи Шантосе, — Это опасно! И… бессмысленно. Вы понимаете? Бессмысленно!

Анна попыталась вырваться, не из страха, а из внезапно вспыхнувшего в ней протеста.

— Я должна что-то делать, шевалье! — выдохнула она,— Я не могу сидеть, сложа руки, пока он там… Я должна попробовать. Я нашла путь к судье, я…

— Какой судья?! — оборвал ее Клод Буле, и в его глазах мелькнула горькая жалость, — Какой судья, мадам? О каком суде вы говорите? Они уже все решили!

Он отвернулся, уставясь на каменную кладку стены. И в этом была такая бездна отчаяния, что сердце Анны сжалось.

Они замолчали. Анна слышала, как хрипит его дыхание, чувствовала, как дрожит его рука. И поняла все.

— Шевалье… — негромко, но весомо произнесла Анна. — Взгляните на меня.

Он не двигался, словно не слышал.

— Взгляните на меня! — повторила она, и это уже был приказ.

Медленно, преодолевая невидимое сопротивление, он повернул к ней потухшее, бесконечно усталое лицо.

— Они уже… — она не договорила, не в силах выговорить это слово.

Он молча кивнул.

— На площади, — пробормотал он, — Уже сколачивают помост. Складывают хворост. Смолу греют. Суд… — он горько усмехнулся, — Суд будет длиться, сколько нужно, чтобы зачитать приговор. Вина монсеньора была предопределена еще до того, как его схватили. Они уже все поделили.

Мир вокруг Анны замер. Пропали звуки города, исчез запах переулка. Планы, надежды, хитроумные замыслы — все развеялось, как дым под холодным ветром чудовищной в своей простоте правды. Она стояла, не чувствуя под собой ног, глядя в лицо своего капитана стражи, и теперь видела в нем не защитника, а такого же заложника.

— Вернемся в гостиницу, — хмуро предложил Клод, и Анна едва услышала ее, погрузившись в жуткий сумрак образов казни.

Они пошли молча. Городская суета текла мимо, до Анны окружающий шум доносился, словно эхо, а перед глазами стоял лишь образ герцога: его вечная слегка ироничная улыбка и взгляд, полный обожания.

Еще на подходах к площади ее поразил непривычный гул. Это был не ежедневный гомон рынка, а деловая, слаженная работа, которую время от времени прерывали рубленые команды. Зимний воздух был прозрачен и наполнен запахом свежего дерева, но сквозь него пробивался едкий, щекочущий ноздри, запах смолы.

Площадь, обычно хаотичная, теперь была преображена. На ее мощеном булыжником центре возводилось некое подобие жертвенника — тщательно сложенный скирд из толстых, темных бревен и хвороста, увенчанный высоким столбом. Двое работников с бесстрастными, закопченными лицами лили из тяжелых ведер густую, черную смолу на основание костра, и она стекала по дровам медленными, тягучими каплями, лоснясь на бледном зимнем свете.