Чтение онлайн

Король Франции, резко постаревший и осунувшийся от подозрений и унижений, которые он более не желал терпеть, сидел на возвышении. Рядом замер перебирающий четки епископ Нантский, словно отмеряя секунды, оставшиеся герцогу для покаяния.

В стороне замерли вооруженные солдаты. Герцог медленно перевел на них глаза, тряхнул своими цепями и усмехнулся.

Король Карл первым нарушил тягостную тишину:

— Монсеньор де Лаваль. Бретонские волки до сих пор рыщут у моих границ. Я приказывал распустить их.

Жиль де Лаваль скользнул взглядом по лицу короля.

— Наемники? Они охраняют мои земли. От тех, кто приходит с королевским гербом, и без.

— Или от королевских указов? — голос Карла дрогнул, ярость прорвалась наружу, окрасив его скулы легким румянцем.

Герцог де Лаваль улыбнулся.

— Бретань помнит свои хартии. Ваши указы заканчиваются там, где начинаются наши права.

Король сжал подлокотник высокого кресла.

— Права? А долг? Казна пуста, а ты, один из самых богатых людей Франции, отказываешь в золоте на войну! И более того, торгуешь с Англией, поставляешь английским выродкам металл и зерно. Или решил, что никто не узнает? Ты — предатель!

Герцог сделал шаг вперед, не обращая внимания на цепи. Его голос снова обрел ироничность.

— Я не умею творить золото из воздуха, что бы про меня не болтали в трактирах и на площадях. Через порт Пемполь бретонская соль плывет в Дорсет, олово — в Кале. Я купил Франции победу при Орлеане. Золотом и кровью моих солдат. Теперь Франция мне должна. Или вы забыли, кому обязаны короной, ваше величество?

Карл помнил, и был готов проклясть эту память. Помнил сияние короны в Реймсе и ту самую девушку…

— Не смей говорить об этом — не выдержал Карл,— Ты поставил девчонку выше короны!

Герцог де Лаваль бесстрастно посмотрел на короля.

— Она была выше вас всех. И когда ее жгли в Руане, ваш меч был в ножнах, Ваше Величество. Предательство не в том, чтобы не дать денег. Оно в том, чтобы не протянуть руку.

Повисла недолгая тишина, которую заполнил голос епископа. Он вступал в бой, его время пришло.

— Ваша гордыня губит вас, монсеньор. Как и ваша тяга к запретному, — епископ положил перед королем массивный фолиант в потертом переплете,— И подобного найдено слишком много. Эти книги будут сожжены.

Жиль с трудом вытянул вперед закованную руку, словно касаясь книги на расстоянии.

— Труд Авиценны. Он спас мою жизнь. Сожгите его, и ваши молитвы не исцелят ни одного умирающего. Сожгите меня вместе с ними.

— Но есть вещи и пострашнее этих книг. Свидетельства из Шантосе… крики, которые, мы уверены, долетали даже до небес. А это? — епископ выхватил из стопки пергамент с удивительно точными, пугающими в своей откровенности анатомическими зарисовками, — Вскрытие тел, созданных по подобию божьему? Это уже не гордыня. Это богохульство!

Герцог склонил голову набок.

— Я зарисовал сердце моего оруженосца. Искал причину его смерти. А вы… — он медленно повернулся к епископу, — вы строите свои храмы на мощах. Кто здесь богохульник?

Епископ побледнел.

— В подвалах Шантосе обнаружены хирургические инструменты арабского образца и засушенные органы. Ваша душа погибает! Как давно вы были на мессе? Двенадцать лет вы не пускали священника в свой замок!

Жиль де Лаваль рассмеялся.

— Моя душа — моя собственность. А прежде чем говорить о ее спасении, посмотрите на ваши амвоны. Ваши арендаторы голодают, пока вы копите зерно. Кто из нас ближе к дьяволу?

Король Карл поднялся.

— Довольно. Жиль де Лаваль, ты виновен в измене, мятеже и ереси. Твои земли конфискуются, титулы — аннулируются.

— Церковный суд отлучает вас от лона Церкви, монсеньер. Признайте вину — сохраните жизнь, — добавил с мнимой скорбью епископ Нантский.

Герцог де Лаваль стоял перед ними, изможденный, в оковах, но в его осанке была мощь поверженного титана. Он смотрел на них с такой бездной презрения, что казалось, это он их судит.

— Сохранить жизнь? Чтобы стать таким же продажным ублюдком, как вы? — он сделал паузу, — Нет. Лучше костер.

Его увели. Звон цепей затих в сумрачном коридоре. Карл неподвижно стоял у своего кресла.

— Он думал, что война дала ему бессмертие? — глухо и устало прошептал король, не глядя на епископа.

Епископ отозвался с показным сожалением, сложив руки на круглом животе:

— Гордыня — смертный грех. Он сам выбрал свою участь.

Карл медленно повернулся.

— Напомните всем, епископ. Напомните, что даже Жанна гниет в земле. А его имя… станет не легендой, а очередной… грязной историей.

Взгляд короля упал на рукав епископа, откуда торчал желтоватый уголок пергамента.

— Что это у вас? — подозрительно спросил он.

Епископ Нантский замялся, пытаясь спрятать пергамент в складках рясы.

— Пустяки, Ваше Величество… крамольные стишки, которые мы изъяли…

Карл рванулся вперед и выхватил пергамент прежде, чем прелат успел опомниться. Развернул. Его глаза пробежали по строчкам, лицо исказилось.

— Уже пишут? Уже сочиняют?! — прошипел он. — Уничтожьте это! Немедленно!

Он швырнул клочок обратно в руки епископу, и его голос сорвался:

— Ради всего святого, уничтожьте этот памфлет! Де Лавалю стоило бы знать, как заканчивают любимцы толпы! Он забыл, кто здесь король!

Голос карла дрожал от ярости.

— В Бретани говорят: «Лучше десять лет без короля, чем один день без Лаваля», —опасливо пробормотал епископ.

Не меняя выражения одутловатого лица, он смял пергамент, подошел к камину и положил хрупкий листок в самое жадное, алое пламя. Уголки пергамента тут же почернели и завернулись, испуская горькую струйку дыма.

Они ушли, король, прячущий лицо в складках плаща, и епископ, бесстрастный, как надгробие. В камине пламя лизало последние строки народной баллады: «…поют песню о Жанне и ее капитане…»

Нант, трактир

Город встретил их колокольным звоном и равнодушной, будничной грязью, въевшейся в щели между булыжниками. В тяжелом воздухе витали запахи дешевого вина, конского навоза и немытых тел. Они вошли в него, как струйка дождевой воды в мутный поток: неспешно, стараясь не вспугнуть его дремучее безразличие.