Трон Цезаря
Шрифт:
OceanofPDF.com
IX
«Таверна Сладости» – не настоящее название этого места. Насколько мне было известно, у него не было названия. Этот красочный эпитет придумал известный поэт, которого уже нет в живых, воспевший в своих стихах это скромное заведение. Вероятно, большинство людей подумало, что поэт описывает вымышленную таверну, но те, кто знал Катулла – и бывал в таверне Сладости вместе с самим поэтом, как я…
Мы знали, что это место слишком реально. Мы никогда не назовём его иначе.
В таверне царил вечный полумрак. Ночью её тускло освещали лампы и свечи. Днём единственным источником света были пыльные лучи солнца, пробивавшиеся сквозь плохо пригнанные ставни на окнах. В таверне было немноголюдно — лишь горстка проституток, игроков и выпивох.
Но стоило мне войти, как все взгляды обратились на меня. Я понял, что дело в тоге, которую надел, чтобы выглядеть презентабельно перед диктатором. Никогда ещё я не появлялся в таверне в столь официальном наряде. Предпочитал надевать что-то тёмное и потрёпанное, чтобы скрыть пятна от вина. Моя белая тога в этой обстановке бросалась в глаза так же, как пурпурная мантия Цезаря в здании Сената.
Мне пришло в голову, что тога также сделает меня немного заметным, когда придёт время идти домой одному. Она выдаст меня как состоятельного человека, гуляющего без телохранителя, и сделает меня особенно уязвимым, если я буду немного пьян, что было вполне вероятно. Ну, я бы волновался о…
Это потом. Назойливый голос разума в моей голове замолчал.
Было что-то в таверне «Похотливый», что заставляло забыть о осторожности. Вдыхая застоявшийся винный запах, я чувствовал, как все мои тревоги улетучиваются.
Я был не единственным официально одетым мужчиной в этом месте.
В углу тускло освещённой комнаты, в одиночестве, сидел ещё один мужчина в тоге. Я его знал. Более того, за последние несколько месяцев он стал моим постоянным собутыльником в этом заведении, хотя обычно он выпивал позже и не так официально.
Гай Гельвий Цинна был лет сорока пяти, поразительно красив и гордился своей внешностью. Его вьющиеся чёрные волосы, едва начинавшие седеть, всегда были чистыми, свежеподстриженными и слегка укрепленными дорогими ароматическими маслами; проходя к нему через комнату, я уловил аромат сандалового дерева. Тот же парикмахер, что так бережно ухаживал за волосами своего господина, также содержал его в идеальной чистоте. У Цинны был волевой подбородок, которым стоило похвастаться. Все его черты, включая широкий нос, большой рот и пронзительные серые глаза, были волевыми, но в совокупности они создавали гармонию, которая порадовала бы глаз самого взыскательного греческого скульптора. Он мог бы позировать для статуи Марса.
Он носил простую белую тогу, подходящую для трибуна – должности, на которую диктатор назначил его вместе с девятью другими. Цинна занимал свой пост всего несколько месяцев, но уже приобрёл немалую известность, возбудив дело против двух коллег-трибунов. Эти двое сняли диадему, которую кто-то возложил на одну из статуй Цезаря, и арестовали группу людей, публично провозгласивших Цезаря царём. Цинна обвинил двух трибунов в оскорблении достоинства диктатора, и их изгнали из Рима. Таким образом, Цинна открыто заявил о себе как о преданном, даже фанатичном стороннике диктатора.
Цинна держал в руке полную чашу вина и поднял ее при моем приближении.
«Привет тебе, Гордиан! Если ты Гордиан, я с трудом узнал тебя в этой тоге».
«И всё же я сразу узнал тебя — красавец ты малый, — хотя глазам своим не поверил. Трибун, на котором столько важных обязанностей, балуется неразбавленным вином в разгар дня?»
«Едва ли середина. Скоро будет закат.
К тому же я здесь не как трибун, а как поэт.
«А какое отношение имеет выпивка к поэзии?»
"Все!
The
нектар
из
Вакх
высвобождает
красноречие."
«Правда? Я знаю, что пьяный человек может считать себя красноречивым».
«О, Гордиан, ты такой скептик! Вот почему я так тобой дорожу. Большую часть времени я провожу с подхалимами разных мастей — с домочадцами, которые исполняют все мои прихоти, с обожаемой дочерью, с горожанами, выпрашивающими милостей у трибуна, с поклонниками, которые норовят сказать мне, какой божественной они считают мою Жмирну».
«У тебя что? Что-то застряло в горле, Трибун?»
«Вот ты опять меня спускаешь с небес на землю. Ты прекрасно знаешь название моей самой известной поэмы, хотя, думаю, ты единственный грамотный человек в Риме, который ни разу не читал мою «Жмирну».
«Увы, Цинна, я не знаю ни строчки из этой поэмы, которая, по твоему утверждению, знаменитее «Илиады». Это была правда. Я ничего не знал о его «Жмирне», кроме того, что поэма названа в честь греческой героини. Миф, который она рассказывала, был малоизвестен, по крайней мере, мне. Современные поэты, такие как Цинна, с большим энтузиазмом восстанавливали забытые предания и превращали их в бессмертные латинские стихи. Это было определённо безопаснее, чем высмеивать ныне живущих политиков, как это делал Катулл, и более модно сейчас, чем восхвалять скандальных дам и их воробьёв или трагических воинов и их гнев. «Так почему же ты, поэт, прячешься в такой тёмной норе в такой час?»
«Спрятаться? Вряд ли. Любой час хорош для того, чтобы провести его в таверне «Похотливый». И теперь мне есть с кем поговорить.
Очевидно, Судьба сговорилась свести нас вместе в этот прекрасный марсианский день.
«Сегодня судьба сыграла со мной всякую шутку».
«Разве нет? Тогда вам придётся сесть, купить за мой счёт чашечку этого превосходного фалернского — я настаиваю — и рассказать мне, как прошёл ваш день». Он щёлкнул пальцами, указывая на проходящую мимо пышнотелую барменшу, и указал на свою пустую чашку, а затем на меня.
«Фалернское? У тебя есть что отпраздновать?»
«Вообще-то да. Новое стихотворение вот-вот родится».
«Но это же чудесно! Поделись со мной репликой».
«Вот-вот родится, — сказал я. — Пока не готов к глазам и ушам всего мира».
«Жаль. Ну, тогда ты всегда можешь прочесть мне отрывок из «Жмирны», если хочешь. Я бы тебя не останавливал».
«Никогда! Ваше полное незнание моих стихов, как бы оно ни указывало на серьёзный изъян вашего характера, именно это делает вас идеальным собутыльником. Я прихожу сюда, чтобы сбежать от своей дурной славы и на время забыть о своей музе».
«Вы только что сказали, что вас вдохновляет вино и что вы здесь как поэт».
«Эта часть про вдохновение была ложью. Ты был прав: пьянство лишь заставляет людей считать себя умными. Но я здесь как поэт — поэт, который пьёт, чтобы забыть о колоссальном давлении, которое на него оказывается, чтобы поделиться с миром своим следующим великим произведением».
«Но ты же сказал, что всё кончено. Или почти кончено».
«Ни одно стихотворение никогда не бывает по-настоящему законченным. Его просто публикуют в какой-то момент — заманивают, как муху в янтарь, или убивают, как тигра, с которого сняли шкуру и превратили в трофей. Публикация, по сути, убивает стихотворение, но как ещё заставить его лежать совершенно неподвижно и перестать меняться, чтобы другие могли его изучать…