Чтение онлайн

«Я, Цезарь?» — сказал я.

«Вы с Цинной собутыльники, не так ли? Я думал, вы уже обсуждали эту тему.

Ведь ты был свидетелем обезглавливания Помпея, когда эти проклятые евнухи убили его на том берегу в Египте, не так ли?

Я кивнул. «Да, я видел это. Но только с большого расстояния. Я был на корабле, а убийство произошло на берегу». В памяти всплыл пустынный пляж, сверкающий прибой, суматоха в маленькой лодке Помпея, когда она причалила к берегу, сверкающие кинжалы, а затем голова Великого, поднятая в воздух. «Но, кажется, я никогда не говорил об этом Цинне. Уверен, его воображение намного опережает мою несовершенную память. Хотя, насколько я помню, в убийстве Помпея был замешан только один евнух. «Проклятые евнухи», — сказал ты, используя множественное число».

Цезарь фыркнул. Я увидел безумный блеск в его глазах. «В данном случае я использую это слово как уничижительное для всех египтян».

«Это кажется не совсем справедливым», — мягко сказал Лепид.

«Да ладно, даже Клеопатра так говорила! Кажется, я переняла эту привычку у неё. Молодая царица Египта говорит самые ужасные вещи, даже о своём народе, — и может делать это практически на любом языке, какой только можно себе представить».

Все рассмеялись. Мы выпили ещё вина.

«Да, обезглавливания очень яркие, — задумчиво сказал Цезарь. — То, как вы описываете смерть каждого человека, настолько мучительно, почти невыносимо — клянусь, читая эти…

Проговаривать эти отрывки про себя было уже достаточно тяжело, но когда я слушал их вслух, мне приходилось изо всех сил стараться не заткнуть уши. И ни один мужчина никогда не называл меня брезгливой.

«Ваша реакция на стихи, я думаю, вызвана не столько брезгливостью, сколько ужасом — чем-то совершенно иным, от чего никто не застрахован. Нас всех можно заставить испытывать ужас».

«Но как ты, поэт, достигаешь этого ужаса?» — спросил Лепид.

Цинна отвечал медленно, тщательно подбирая каждое слово. «Я пытался представить себе самую страшную смерть, а потом написать о ней. Ведь никакая смерть не может быть ужаснее, чем быть разорванным на куски заживо. Мне нужно было представить себе, каково это – не только физическую боль, но и мучения от вида разрываемого на части тела. Видеть, как отрываются твои руки, руки и ноги, и знать, что нет пути назад, нет возможности восстановиться – нет надежды. Полный ужас, полная безнадежность. Видеть себя уничтоженным, знать, что происходит, даже испытывая невообразимые муки…» Он сделал глоток вина. «Но знаешь, как только я облек эти описания в стихи, я почувствовал какое-то облегчение… освобождение… как будто я встретился со своим самым большим страхом, и, признавшись в нем, описав его, размышляя о нем, я преодолел его».

«Ты сразил врага!» — со смехом сказал Децим.

«Если хочешь».

Лепид кивнул. «Теперь, благодаря Цинне и его Орфею и Пенфею, мы все знаем, какой была бы худшая смерть.

Но мне интересно, какой способ умереть был бы лучшим?»

«Не так быстро!» — сказал Цезарь. «Не уверен, что Цинна описал самый худший способ смерти. Расчленение менадами было бы, по крайней мере, относительно быстрым, хотя и мучительным. Я даже не уверен, что расчленение было бы настолько болезненным. Тело, кажется, перестаёт чувствовать боль после определённого момента. Я видел не одного человека, который поднимал меч и продолжал сражаться, даже когда ему отрубали руку или кисть —

Раненый, кажется, вообще не чувствует раны. И смерть от кинжала не обязательно была бы столь ужасной, как это случилось с Ромулом… и Помпеем.

«После чего каждый был обезглавлен», — заметил Децим, глядя в свою чашу с вином.

«Да, осквернение тела — это совсем другой вопрос», — сказал Цезарь. «Говорят, обезглавленные остаются такими даже в Аиде. Но что касается худшего способа умереть, я думаю, это долгая, изнурительная болезнь. Видеть своё увядание, становиться всё более беспомощным и заброшенным, терять аппетит, терять контроль над мочевым пузырём и кишечником, долго знать, что конец всё ближе и ближе».

«Так умер персидский царь Кир, — сказал Цинна. — Так рассказывает Ксенофонт в «Киропедии». Он предвидел приближение своего конца. Он даже продумал детали своих похорон».

«Ну, тогда пусть я не умру, как Кир!» — сказал Цезарь. «Да, смерть постепенная была бы для меня худшей смертью. Гораздо лучше умереть быстро… неожиданно…»

«Даже если силой?» — спросил Децим, глядя в свою чашу с вином. «Как Ромул? Как Помпей?»

Цезарь улыбнулся. «На самом деле, я думал о том, как умер мой отец. Однажды утром он сел на скамейку, наклонился, чтобы надеть ботинок, и упал замертво. Страшный удар для моей матери и для меня — мне было всего шестнадцать, — но, полагаю, он почти не чувствовал боли и не предчувствовал смерти. Или даже предчувствовал, то лишь на мгновение».

«Ты боишься смерти, Цезарь?» — спросил я.

«Боишься? Думаю, нет. Но и не желаю. Желать смерти противно природе. Всегда хочется добиться большей славы, большей известности. Для этого нужно продолжать жить».

«Но разве человек не может прожить достаточно долго, чтобы удовлетворить природу?» — спросил я. «Разве он не может достичь достаточной славы?»

«Возможно, — задумчиво сказал Цезарь. — Да, думаю, да. Я прожил достаточно, и для природы, и для славы».

Децим поднял глаза и встретился взглядом с Цезарем. «Значит, лучше всего — внезапная смерть?»

«Несомненно», сказал Цезарь.

Разговор прервался, воцарилась естественная тишина, которая наступает, когда люди насытились едой, вином и разговорами. Тишину нарушал лишь треск огня в жаровнях – успокаивающий звук. Я слышал далёкий шелест ветра в верхушках деревьев, а затем порывы ветра в саду, колыхающие листву, шевелящие сухие листья и свистящие мимо статуй.

«Чувствуешь запах?» — спросил Цезарь. «Запах приближающегося дождя. Как я его люблю!»

Мето рассмеялся. «Как я это ненавижу! Мне это напоминает грязные стоянки и мокрые ботинки. О, нет ничего хуже дырявой палатки где-нибудь посреди Галлии!»

«Мне бы хотелось сейчас оказаться в Галлии», — мечтательно произнес Децим.

«Скоро ты будешь», — сказал Цезарь. «Но если мы перешли к разговору о погоде, думаю, это сигнал к завершению этого приятного и памятного события. Спасибо всем, что пришли. Особенно спасибо за гостеприимство, Лепид. И спасибо, Цинна, за декламацию. Никто здесь никогда не забудет ту ночь, когда он слушал «Орфея и Пенфея».

Цинна встал и поклонился. «Декламировать для столь высокого общества было для меня величайшим удовольствием».

«Если мы уходим, то, пожалуй, стоит поторопиться, иначе мы промокнем до нитки», — сказал Мето, вскочив с дивана и выйдя в сад, чтобы полюбоваться ночным небом. «Луна и звёзды скрылись за облаками. Вижу молнии на западе».

Через несколько секунд по саду прогремел раскат грома.

«Ты пойдешь со мной в Регию, Цинна, как мы и планировали»,

сказал Цезарь. Он не вскочил на ноги, как Метон, а медленно поднялся, кряхтя, выпрямляя конечности. «Мне ещё может понадобиться…

немного переработать эту речь перед сном или утром, когда голова будет свежей».

«Это будет для меня честью, Цезарь».

«А ты, Гордиан…»

«Да, Цезарь?»

«Приходите в Регию во второй час после восхода солнца и наденьте сенаторскую тогу. Я хочу, чтобы вы с сыном были в моей свите, когда я пойду на заседание Сената».

«Ты уверен, Цезарь?»

«Когда я в чём-то не уверен, Искатель, я этого не говорю». Он долго смотрел на меня, а затем, наконец, отвёл от меня свой суровый взгляд с лёгким намёком на улыбку.

Когда мы вошли в сад, молния расколола небо и ударила в землю где-то совсем рядом. Раскат грома был таким громким, что у меня сердце подпрыгнуло в груди. Я случайно взглянул на Цезаря, когда сверкнула молния. В её ослепительном свете он словно превратился в статую из белого мрамора.