Трон Цезаря
Шрифт:
Иллюзия рассеялась в мгновение ока, но Цезарь оставался неподвижным, словно статуя, так долго, что Мето коснулся его руки. Цезарь моргнул и слегка дёрнулся, словно приходя в себя. Он коснулся лба и поморщился, затем отвёл руку Мето, словно уверяя, что всё в порядке.
«Всем спать», — сказал Цезарь, обращаясь к нам, словно к солдатам накануне битвы. «Спите спокойно. Завтрашний день обещает быть очень памятным».
OceanofPDF.com
ДЕНЬ ШЕСТОЙ: 15 МАРТА
Иды
OceanofPDF.com
XXX
Всю ночь гремел гром и молнии. Струи дождя барабанили по крыше у меня над головой.
К рассвету буря утихла. Мир казался сверкающим и новым. Улицы были чисто вымыты, а воздух был настолько чист, что с порога я мог пересчитать каждый камень далёкого храма Юпитера на вершине Капитолия.
Облачившись в взятую напрокат тогу, вдыхая свежий, влажный воздух, я двинулся вместе с Мето по крутой дороге, которая спускалась с Палатинского холма к Форуму, а затем к дому диктатора.
Во время пребывания в городе Цезарь, как верховный понтифик, останавливался в Регии, которая с самых первых дней существования Рима служила официальной резиденцией главы государственной религии. Особняк на протяжении веков неоднократно перестраивался. Последним дополнением стал великолепный мраморный фронтон, украшавший фасад.
Цезарь обратился в Сенат с просьбой разрешить добавить этот фронтон. В результате особняк стал больше похож на храм — подходящее жилище для потомка Венеры.
Перед Регией на улице толпилось множество ликторов. Римских магистратов традиционно сопровождали эти церемониальные телохранители, вооружённые фасциями – топорами, обвязанными деревянными прутьями, – древним оружием, защищавшим личность и достоинство правителей Рима во время официальных мероприятий. Будучи диктатором, Цезарь имел право на двадцать
Судя по всему, четверо ликторов. Они не могли заменить испанских телохранителей, которых Цезарь уволил – громадных, закаленных в боях дикарей, – но, по крайней мере, они обеспечивали достойное сопровождение Цезаря и его свиты по пути на заседание Сената. Пока остальные шли пешком, Цезаря, похоже, везли в позолоченных носилках с пурпурными подушками. Среди четырёх рабов, которые должны были нести эту небольшую, но великолепную повозку, я узнал Гиппарха, который ждал меня у таверны «Сладострастие».
Двери Регии были распахнуты настежь. Мы с Мето поднялись по короткой лестнице и присоединились к толпе в тогах, собравшейся в вестибюле. По случаю своего последнего обращения к Сенату перед отъездом из Рима диктатор пригласил множество магистратов и сенаторов присоединиться к своей свите. Я чувствовал себя удостоенным чести быть среди них, но в то же время не таким уж особенным, учитывая, сколько нас было. В толпе выделялась внушительная фигура Марка Антония в консульской тоге, разговаривающего с Цинной. Увидев меня и Мето, они оба кивнули. Антоний повернулся, чтобы поговорить с кем-то ещё. Цинна пробрался сквозь толпу и присоединился к нам.
Он выглядел довольно изможденным, как будто плохо спал, но его лицо озарилось, когда он оглядел меня с ног до головы.
«Гордиан, как ты великолепно выглядишь! Очевидно, это была тога, которую боги предназначили тебе надеть в этот день. Что ты думаешь, Мето? Разве твой отец не великолепен?»
«Да, конечно. А где же Цезарь?»
«Уже в пути. На рассвете ему предстояла какая-то церемония в доме Кальвина, неподалёку отсюда, что-то связанное с назначением Кальвина начальником конницы на следующий год. Но Цезарь должен вернуться с минуты на минуту, и тогда мы все отправимся на заседание Сената».
«Как прошло написание речи?» — спросил я.
Цинна содрогнулся. «Какая ужасная ночь! Цезарь вставал и спускался, вставал и спускался, будил меня в любое время суток, чтобы я немного поработал
Исправления того или иного отрывка. Право же, если Цезарь будет так требователен во время кампании, я, кажется, умру от истощения.
«Он действительно многого требует от своих коллег», — сказал Мето с тонкой улыбкой.
«Но речь хорошая?» — спросил я.
«Да, да. Это была самая прекрасная речь, которую я когда-либо произносил».
Цезарь сказал мне, когда наконец позволил мне сбежать в постель и поспать часок. Цинна криво улыбнулся. «Но его голос был таким странно напряженным, когда он это сказал, что это несколько испортило мне удовольствие от комплимента. Какое странное настроение у него было прошлой ночью. Разве ты так не думаешь?»
Этот вопрос был адресован Мето, который медленно кивнул и понизил голос так, чтобы его могли слышать только Цинна и я.
«Я уже видел Цезаря таким. Иногда, когда на него возлагается очень большая нагрузка, он становится жертвой падучей болезни».
«Вы имеете в виду, что он теряет сознание или у него случается припадок?»
сказал Цинна. «Я слышал об этом, хотя никогда не видел этого своими глазами.
Вчера вечером я тоже ничего подобного не видел.
«Ах, но болезнь принимает много форм», — сказал Мето.
«Иногда у него просто болит голова, кружится голова или у него беспричинно меняется настроение. Он слишком много смеётся, выходит из себя или не помнит того, что я ему только что сказал».
«Понятно. Да, он, похоже, был немного в тумане, когда сегодня утром отправился к Кальвинусу. Но я списываю это на его нехватку сна и назойливость Кальпурнии».
«Кэлпурния?» — спросил я.
«Пока мы в последний раз проговаривали речь, она ворвалась в комнату, бредя о каком-то кошмаре, который ей приснился. Что-то вроде того, как фронтон этого здания рухнул, и Цезарь оказался заперт под ним. Ну, этот сон был вызван всем этим раскатистым громом, не так ли?»
В этот момент я случайно заметил саму Кэлпурнию. Она только что вошла в комнату в состоянии удивления.
Разделась, надев домашние тапочки и тонкий плащ, накинутый поверх ночной рубашки. Она тревожно оглядела толпу.
«Ищу Цезаря», — подумал я, — и тут ее взгляд упал на меня.
Она сделала выразительный жест, приглашая меня подойти к ней, а затем отступила назад и вышла из комнаты.
Мето и Цинна, увидев это, понимающе кивнули мне, когда я извинился. Я проскользнул через комнату и затем по короткому коридору. Чья-то рука схватила меня за руку и втянула в небольшую комнату без окон, освещённую единственной лампой. Её пламя освещало лицо Кальпурнии.
Она никогда не была красавицей, но обладала строгой красотой; с тех пор, как я видел ее в последний раз, она выглядела значительно старше.