Трон Цезаря
Шрифт:
Антоний, как консул, вероятно, должен был выполнять работу Децима, но Антония отвлекли и отвели в сторону.
Я почувствовал руку Цинны на своей руке.
«Гордиан, успокойся! Сделай глубокий вдох. Боюсь, эти шаги тебя утомили».
«Со мной все в порядке».
«Ты? У тебя лицо совсем раскраснелось. Я никогда тебя в таком состоянии не видел. Ты что, позволил Артемидору тебя огорчить? Греки, да благословит их Господь, умеют вносить драматизм в любую ситуацию. Он же всего лишь наставник, знаешь ли. Даже не поэт. Уверен, поднимает шум из ничего».
Мы бок о бок вошли в вестибюль Сената Помпея. Стены и пол были покрыты мрамором, какого я никогда раньше не видел: жёлтым с чёрными прожилками.
В центре пространства красовалась огромная картина, настолько известная, что даже я слышал о ней, хотя никогда её не видел. Она называлась «Воин со щитом».
«Восхождение» Полигнота Фасосского, привезённое в Рим Помпеем после одного из его успешных походов. Картине было более трёхсот лет, но выглядело так, будто ослепительная краска на дереве была ещё свежа. На фоне чёрной пустоты воин, обнажённый, если не считать греческого шлема, словно парил в воздухе. Его руки и ноги были раскинуты, а голова запрокинута, словно он смотрел в небо. В одной руке он держал меч. В другой руке, вытянутой к зрителю так, что она затмевала всё остальное, был щит, покрытый замысловатым узором и сказочными изображениями богов и чудовищ, столь же искусно проработанный, как знаменитый щит Ахиллеса из «Илиады». На мгновение я отвлекся от всех остальных забот, моё внимание было приковано к знаменитому произведению искусства, которое мало кто в мире удостоился увидеть из-за его местоположения. Цезарь тоже остановился, чтобы взглянуть на него, хотя, должно быть, видел его уже много раз.
Он оглянулся на меня. «Как ты думаешь, Гордиан? Возносится ли воин, подобно Гераклу, к богам на Олимпе? Или он стремительно падает с огромной высоты, устремляясь прямиком в Аид, устремляя взгляд в небеса?»
Я уставился на картину. «Мне и в голову не приходило, что воин, должно быть, мёртв».
Цезарь рассмеялся: «И всё же он либо поднимется… либо опустится.
Как Помпей любил эту картину! Как щедро он был с ней, делясь ею со своими коллегами-сенаторами.
Он двинулся дальше, Децим следовал за ним. Мы с Цинной последовали за ними через другую дверь в главный зал. Я затаил дыхание, поражённый высотой потолка. Из окон высоко в стенах лился рассеянный золотистый свет, освещая бурлящее море белого и красного. Требуемое для кворума число, если я правильно помню, составляло двести, и я прикинул, что в зале уже должно быть не меньше такого же числа сенаторов, и с каждой минутой прибывали новые. Высокий зал оглашался эхом…
Много голосов. Шум усилился, когда стало известно о прибытии диктатора.
Цезарь уверенно пробирался сквозь толпу.
Децим парировал любые попытки перебить его справа, в то время как сам Цезарь отклонял любые требования внимания слева, показывая пергамент Артемидора, как бы показывая, что он уже получил достаточно прошений на сегодня.
Среди сенаторов я увидел Цицерона. Он отступил назад и слегка склонил голову, когда Цезарь проходил мимо, и в ответ получил лёгкий кивок от диктатора. Когда я проходил мимо, Цицерон бросил на меня злобный взгляд.
«Я видел это!» — сказал Цезарь, оглядываясь через плечо. Цицерон выглядел огорчённым. Обернувшись на мгновение, Цезарь тихо сказал мне: «Думаю, стоило сделать тебя сенатором хотя бы ради того, чтобы увидеть это выражение лица Цицерона! Что ж, Гордиан, я заставил тебя улыбнуться. Наконец-то хорошее предзнаменование! Если я смог успокоить тебя, Искатель, то, несомненно, смогу очаровать даже самых непокорных сенаторов сегодня».
Цезарь направился к возвышению в дальнем конце зала. На этом возвышении, установленном на высоком постаменте, стояла статуя Помпея с поднятой рукой великого полководца, словно приветствуя своих собратьев-сенаторов. Статуя была невероятно реалистична, одна из тех статуй, которые, кажется, дышат и смотрят на вас. Её лицо имело необычайное сходство с моделью. Скульптор точно передал пухлую округлость лица Помпея и безразличную улыбку, которой он одаривал как друзей, так и врагов – улыбку человека, который, казалось, вот-вот поцелует вас… или убьёт. Нависание статуи над нами на пьедестале и её поразительное сходство с человеком, которого я видел обезглавливающим, делали её странно чудовищной. Я вздрогнул, одновременно заворожённый и отталкивающий образом Помпея.
Многие думали, что Цезарь уберет изображение своего поверженного соперника и переименует комнату в свою честь.
Вместо этого он позволил и имени, и статуе
Остаться. Метон назвал это знаком великодушия Цезаря, проявившегося в победе. Возможно также, что Цезарь испытывал некую долгую привязанность к Помпею и даже привязанность к нему, особенно теперь, когда тот был мёртв. Когда мы пересекали длинный зал и приближались к возвышающейся статуе, я заметил, как Цезарь поднял взгляд, и услышал, как он пробормотал себе под нос: «Мы снова встретимся, старый друг. Но пока ты стоишь, я посижу».
Затем Цезарь резко остановился и повернул голову, оглядывая помост с одной стороны на другую. «Мой стул», — произнёс он тихо, а затем громче: «Мой стул! Где мой стул? Почему мой стул не приготовлен для меня?»
«Думаю, — сказал Децим, — кто-то, должно быть, приказал его убрать, думая, что ты решил не приходить. Он слишком ценен, чтобы оставлять его без присмотра, как ты, конечно, согласен. Уверен, его уже несут, пока мы тут разговариваем — да, смотри, два раба его вносят».
Позолоченный стул внесли на возвышение, где рассеянный солнечный свет из высоких окон заставлял его мерцать, словно трон, созданный из золотого огня.
Цезарь поднялся на возвышение. Децим последовал за ним. Я замер, не уверенный, прилично ли мне стоять на возвышении. Цинна остался рядом со мной, но некоторые сенаторы без колебаний поднялись на возвышение.
Среди них я увидел Брута и Кассия, а также дородного Каску, того самого, который по ошибке указал мне путь к дому претора Цинны. Того Цинну я тоже видел среди сенаторов в зале, когда мы вошли, хмурого, как в тот день, когда я его встретил, и в преторианской тоге с красной каймой, но его уже не было видно.
В зал вошла вереница рабов, несущих кожаные бочки для хранения свитков. Казалось, это было обычной процедурой; никто не обратил на них внимания. Эти бочки были установлены по дальним краям возвышения, и некоторые сенаторы переместились
к ним, как будто желая заполучить какой-то законопроект.
«Цинна, — сказал я, — что-то странное в этих контейнерах, тебе не кажется?»
"Есть?"
«Они выглядят… слишком тяжёлыми. Судя по тому, как их несли рабы… кажется, в них что-то не свитки».
«Рабы могут сделать любую ношу тяжелой, даже подушку, набитую перьями», — сказал Цинна с улыбкой.
Я покачал головой, не вполне удовлетворившись этим объяснением.
Затем я увидел, как двое рабов поставили небольшой треножник рядом с золотым креслом. Возможно, Цезарь имел привычку делать записи во время заседания, поскольку на столе я увидел восковую табличку и довольно тяжёлый на вид металлический стилос с острым кончиком для выцарапывания букв по воску. Стилос безошибочно отсвечивал серебром – достойный инструмент для руки диктатора. Прежде чем сесть, Цезарь взял стилос.
Возможно, он задумал что-то записать, потому что, казалось, собирался отложить пергамент в левой руке, что позволило бы ему взять табличку. Но тут что-то отвлекло его, и он, не выпуская из рук ни послания Артемидора, ни стила, повернулся и оглядел шумную, полную людей комнату. Один из рабов, принесших стул, подвинул его так, чтобы Цезарь мог сесть, не оглядываясь. Раб отступил назад, чтобы не мешать. Некто в тоге занял место раба и встал прямо за Цезарем, словно назначенный.
«Неужели на возвышении рядом с Цезарем всегда так много сенаторов?» — спросил я.