Чтение онлайн

В детстве часто воображают себя различными животными, играют в животных. Я больше всего любил представлять себя кентавром. И в грезах своих ребяческих мчал по лугам, широко дыша мощной грудью. Лошадиное туловище не лишало меня человеческой сущности. Были руки, была голова, Был даже торс. Что еще нужно, чтоб чувствовать себя человеком?

То, что ниже пояса, меня тогда еще не озабочивало. Но, когда в мечтаниях начала появляться самка, она отнюдь не имела лошадиной стати. Не кентаврихой была она, а обыкновенной девчонкой, потом - девушкой, потом - женщиной. И с появлением этих мыслей образ кентавра начал расплываться, растаял совсем. Сейчас он возник снова, но уже в другой ипостаси.

Я, вдруг, остро осознал двойственность своей сущности. И эта двойственность начала мне не нравиться. Если раньше я думал и заботился только об одном существе в мире - о себе самом, то теперь мне было о ком думать и заботиться. Маша вошла в мою жизнь, как взрыв, как диссонанс, как луч солнца в темницу узника. И следовало эту жизнь менять. Ради нее. Но, как? Этого я пока не знал. И думать сегодня на эту тему мне было некогда, я уже подошел к парадному входу "Жемчужины Крыма" и родственник гориллы, одетый в китель швейцара, приветливо заулыбался мне, открывая дверь и сгибаясь в спине:

– Проходите, вас уже ждут. Паша проводит.

Паша, тоненький юноша с замашками голубого, вежливо кивнул:

– Идите за мной, пожалуйста.

Мы прошли великолепный вестибюль, спустились по ковровой лестнице и вышли к бассейну, который примыкал к сауне. Да, подумалось мне, неистребимо российская привычка к застольям в банях. Почему-то все, от высокопоставленных чиновников до воров считают пьянку в бане высшим шиком, признаком роскошной жизни.

В шикарном предбаннике длинный стол был накрыт с восточным изобилием. Пахан сидел за соседним, маленьким столиком в полном одиночестве. Я, как и раньше в зоне, подивился его фигурой. Поджарый, сухощавый, с великолепно прорисованными мышцами на смуглой гладкой молодой коже. Только взгляд на лицо, изборожденное морщинами, помогал определить его преклонный возраст. Да и то приблизительно.

– Садись, Зверь, - кивнул он мне на второй стул.

Я молча сел.

– Кушай, пей. Ты, говорят, коньяк любишь. Вон стоит, хороший.

Что это все навязывают мне коньяк. Вовсе я его не люблю. Просто, когда Филин приходил, ничего другого в холодильнике не было. И водку не люблю. Я вообще пить не люблю. Разве что пиво.

Но высказываться я не стал. Налил полстакана коньяка, бахнул (коньяк действительно был чудесный), наколол вилкой кусок осетрины, щедро намазал хлеб паштетом из крабов.

Некоторое время я ел, а Пахан посматривал на меня искоса. С основного стола воры тоже бросали на меня взгляды украдкой. Кое-кого из них я знал, но в большинстве народ был незнакомый. И не мелких мастей: почти у каждого на пальцах синели наколотые перстни коронованных законников, а у некоторых на груди общались через крест ангелочки - символ высшего чина в воровской общине.

Закусив, я смачно закурил и прямо глянул на Пахана. У него была, конечно, кличка, но как-то все мы привыкли его звать не по кличке, а по званию. Тем более, что кликуха к нему сегодняшнему мало подходила - "Веселый". Улыбку я у этого старого вора видел только один раз, когда он узнал об изгнание ( с моей помощью) замполита. Он тогда подарил мне от воровского общака великолепный браслет ручной работы. Сплав золота и технического (чистейшего) серебра изображал двух змей, схлестнувшихся в смертельной схватке. Одна змея была белая с золотой головой, а вторая - золотая, с белой головой. Этот браслет был со мной всегда и везде. Но сейчас я его не надел. Я оставил его там же, где деньги для Маши, завернув в записку.

– Знаешь, Зверь, - сказал Пахан, - Филин со мной работает уже второй десяток лет. Мясник, скажу тебе, отличный. И вот впервые за все это время он похвалил не вора - тебя. Чем это ты так ему понравился?

Я развел руками. Меньше всего я понимал, чем это, вдруг, заслужил одобрение безжалостного Филина. Не тем же, что вчера огрызался.

Пахан продолжал смотреть на меня напряженно. Я чувствовал, что сейчас решается вопрос о моей жизни и что старый вор никак не может принять однозначное решение. Что-то его смущало, но что - этого не понимал я сам.

Зверь, не хочешь ли стать настоящим вором?
– спросил Пахан.

Я сжался. Я мгновенно понял, что окрестив меня в законные воры, Пахапн спасет меня и от подозрений воров, и от преследований серых ангелов. Он протягивал мне руку помощи, видно на него тоже давили. Но принять его предложение - надеть хомут жесткого воровского устава. Я не желал такой зависимости даже ценой жизни. "Лучше умереть стоя, чем жить на коленях." Тут я целиком был согласен с коммунистом, написавшем эти строки.

Пахан прочел ответ в моих глазах. Теперь он был бессилен мне помочь. Вдобавок, я оскорбил воровское братство. Отвергая их почетное предложение, (а такое предлагают не каждому, а уж тем более свободному фраеру - никогда), я оскорблял их, ставил себя чуть ли не выше законного вора. И все таки Пахана что-то удерживало от кивка головой, после которого я могу считать себя трупом. Убьют, конечно, без издевательств, такого я не заслужил. Просто воткнут финку аккуратно в сердце и я перестану дышать.

– Не трогайте его!
– раздался детский голос.

Я ошеломленно обернулся, вставая. Каким-то образом Маша ухитрилась пробраться сюда. Она стояла посреди голых бандитов в свободной дерзкой позе атакующей пантеры.

– Я прочла твою записку. Ту, в которую ты завернул этот браслет. Зачем мне эта безделушка и деньги, если тебя убьют?! Кто тут главный? Ты?!

Она безошибочно вычислила Пахана и шла к нему, как маленькая злая кошка.

– Это что еще за шалава?
– высказался грузный вор, вставая и протягивая руку к Маше.
– Когда Зверя замочим, дадите мне ее поразвлекаться?

Я уже начал привыкать к тому, что мое, отнюдь не атлетическое тело, в моменты опасности приобретало собственное мышление и становилось невероятно быстрым. А сейчас мне вообще терять было нечего. Я прыгнул на толстяка с места, так и не выпустив из рук серебреную вилку, с которой недавно скусывал осетрину. Он и дернуться не успел, как я оседлал его, будто лошадь, и два раза ударил вилкой в лицо.