Труба и другие лабиринты
Шрифт:
Было бы рассказано, наконец, что, в соответствии с сезоном, гости пили великолепную водку, очищенную на буковых угольках, головокружительный коньяк лучших домов Франции, черногорское красное вино. Среди закусок выделялась норвежская сельдь, пряный израильский хумус, астраханский копченый залом. На ужин подавали духовик из говяжьей грудинки и духовую рыбу, а на десерт были, разумеется, ананасы в шампанском, духовой виноград из Астрахани, и мак-текун, и трава-дурандань…
Но ничего этого не случилось. Ничего подобного не было отпечатано в глянце, ни передано на телеэкраны, ни послано в радиоэфир, поскольку исключительные права на освещение уникального вечера, приема, праздника принадлежали, как известно, медиа-холдингу «Гламурама», который – и это тоже хорошо известно – вскоре исчез так же внезапно, как и появился некогда в Вольгинске.
Ничуть не хуже известно и то, что уже наутро жизнь города Вольгинска потекла совсем иным руслом, и принесла совсем иные дни – но само завершение знаменательного торжества так и осталось покрыто мраком, погружено в туман и окутано октябрьской тьмой, как и все, свидетельствовавшие о нём – и тогда, и потом – оставались сбивчивы и невнятны.
Уверяли, что под шатром «Посадницы» гудели не менее девяти часов, хотя многие покинули палубу раньше. Видели будто бы нескольких разгоряченных гостей, сопровождавших дам в бельведеры – трепетно и торопливо, подобно тому, как ласкает волжская волна прибрежную ракушечку. Рассказывали – правда, без уверенности – что к середине ночи стали прорываться на сцену к микрофону вне всякого протокола и приличий, и преградить поток не могла уже и сама ведущая – журналистка, чьего имени так и не смогли припомнить, потому что каждый знал лишь один из девяти ее псевдонимов. Якобы какой-то высокий норвежский гость едва дождался своей очереди, чтобы произнести, в конце концов, по поручению Даши Живодяновой, прочувствованную речь в адрес гостеприимных хозяев – на чистейшем русском, но с холодноватым скандинавским акцентом. Потом – почему-то от имени всех присутствующих – с историческим экскурсом и ответным тостом выступил некий владелец страховой компании. Говорили, что даже кто-то из первых лиц, якобы дирижируя над головами микрофоном, предлагал спеть хором для дорогих гостей несколько песен о Волге широкой…
И когда внезапно качнулось где-то в углу и загуляло волнами слово «катание» – будто бы поднялся и завладел всеобщим вниманием один из гостей, которого некоторые звали Бориской, другие – Славиком, кое-кто – Застраховым, а зал узнал в нем обладателя самого завидного, самого дорогого, самого пикантного из трех лотов. И не то странно, – изумлялись свидетельствовавшие – что как-то сразу услышали того, кого звали Застраховым, а то, что ему мгновенно поверили.
Непрерывно поглаживая левый лацкан клубного пиджака, он сумел объяснить, что старинная барка, расшива, труба уже много лет не на ходу, а на приколе, и для катания не приспособлена. Но если кто и впрямь желает прокатиться по городу с ветерком и музыкой – на берегу давно поджидает желающих праздничный кортеж, а в конце путешествия – такой сюрприз, перед которым померкнут все шалости и услады вечера…
Не исключено, что были среди гостей такие, кто попытался что-то остановить, перекричать, оспорить – но никому не удалось запомнить ни лиц их, ни имен: пир торопливо перетекал через порог – на сходни.
Некоторые уверяли после, что на берегу накрыло сошедших куполом не виданного в Вольгинске фейерверка, и были встречены восторженным воем взрывчатые веера, стрельчатые кометы, фонтанирующие шары. Иные, напротив, утверждали, будто бы сам собой умолк гомон и топот толпы, потому что увидели многие звездное небо над головой. Но и те, и другие вспоминали поразившую всех, как бы звёздчатую цепь вдоль береговой дороги слева и справа: лучшие таункары, словно бы согнанные со всего Вольгинска, выстроились в ряд по обочинам и почему-то помаргивали, на манер такси, зелеными огоньками. И показалось, что ближние сверкают ясным сапфиром, те, что подальше, изумрудно искрятся, а совсем дальние расплываются нефритовыми каплями в дымке…
И теперь уже никто не скажет, сколько гостей нырнуло в услужливый сумрак салонов, куда направился кортеж, и где останавливался потом, ведомый тем, кого звали Застраховым…
И кортеж, и даже милицейский эскорт видели и на Ветловых Горах – правда, неизвестно, когда именно.
Но все знают: там, на Ветловых Горах, в три-двадцать семь по полуночи, прогремел тот самый взрыв, что надолго оглушил сны горожан, развернул течение времени в Вольгинске новым руслом, и поверг оба берега Волги в длительное скорбное бесчувствие. Все знают: взлетел на воздух в ту ночь, а вернее – всклубился, точно дым из трубы, и обвалился наземь единственный подъезд дома номер девять по улице Завражной. Но никто не знает – от каких причин.
И если были сплетены в незримые узлы события праздничной ночи: необычный прием в честь темной исторической даты, беспутное блуждание кортежа, фейерверки и взрыв – нащупать эти узлы никому не удалось.
Лишь глава одного из крупнейших мишарских кланов уверял позже, что тот, кого звали Застраховым, как раз и проживал на Завражной в девятом доме. И якобы были с ним на палубе «Посадницы» не то что друзья или близкие – а просто-напросто соседи по единственному подъезду почти в полном составе – унесенные впоследствии так же, как и он, злополучным взрывом. Однако поверить в такое было трудно, и скептики возражали, говоря, что все это – не более чем речи людские и пересказанное суеверие. Да и можно ли было объяснить, как жители панельной девятиэтажки из спального района оказались среди избранных на закрытом приеме, кто из них попал в кортеж, и почему больше никого из приглашенных не накрыло ужасной волной? Ведь из числа званых на вечер и первые лица города, и выдающиеся члены самых важных собраний, клубов и диаспор – все до единого, исключая ослабленных возлиянием, – поутру появились там, где должны были появиться. Да и ночные пути столичных звезд, просиявших на небосклоне Вольгинска, тоже не претерпели отклонений. На другой день, к вечеру, были все трое замечены на открытии иных, не менее громких, торжеств, в иных, не менее шумных, городах: Саша – в Казани, Даша – в Нижнем Новгороде, Глаша – в Перми.
И только жители дома номер девять по улице Завражной – и тот, кого называли Застраховым, и пришедшие с ним на праздник, и те, кого не было там, – пропали бесследно.
Не осталось от них, по слову пословицы, ни слуху, ни духу, ни вестей, ни костей.
И это всё, что можно сказать.
А если кто станет расспрашивать дальше – Бог весть, откуда ждать им ответа [160] , ибо не слыхивали в Вольгинске, чтобы кому-нибудь поведали больше.
Ибо всякому, кто возьмется вспоминать всё, что было передано, тут же придется давать имена людям и разным местностям, которые там были. Но и по истечении долгого времени, и когда время замедлит все течения, никто не осмелится усомниться, что те, о ком было рассказано, и те, кто носил эти имена – это одни и те же.
160
А если кто станет расспрашивать дальше – Бог весть, откуда ждать им ответа…
Эти и последующие слова, завершающие повествование, воспроизводят, с незначительными отклонениями, финал 2-й части «Младшей Эдды» – «Видения Гюльви».
«Младшая Эдда», произведение исландского прозаика и поэта Снорри Стурлусона (Sturluson Snorri, 1178–1241), написанное в 1222-25. Содержит обзор языческих мифов (многие из них известны только отсюда).
Авторское право. Вместо эпилога
Главный врач Приволжского межрегионального реабилитационно-психиатрического центра имени Л.С. Выготского [161] , профессор Кузаримов-Галевин [162] свидетельствует:
«Вы хотите знать, кто является автором текста, именуемого «Труба»? Трудно сказать.
То есть, с точки зрения издателя, публикатора, библиографа вопрос вполне естественный и резонный. И отвечать на него, казалось бы, следует коротко и ясно – одним именем.
161
…центр имени Л.С. Выготского
Выготский Лев Семенович (5 (17).11.1896, Орша – 11.6.1934, Москва), психолог, разработал культурно-историческую теорию в психологии.
С 1924 работал в Московском государственном институте экспериментальной психологии, затем в основанном им институте дефектологии; позднее читал курсы лекции в ряде вузов Москвы, Ленинграда и Харькова. Профессор института психологии в Москве. Автор книги «Психология искусства» (1925 г.).
Особое внимание уделял изучению структуры сознания («Мышление и речь», 1934).
Культурно-историческая теория Выготского. породила крупнейшую психологическую школу, из которой вышли А. Н. Леонтьев, А. Р. Лурия, П. Я. Гальперин, А. В. Запорожец, П. И. Зинченко, Д. Б. Эльконин и др.
О жизни и творчестве Л. Выготского в культурно-историческом контексте эпохи первоначального строительства Советской Империи – См. работу Кирилла Кобрина «Фабрика и ее работник. Л. С. Выготский и глобальные русские общественно-культурные проекты XX века» в книге: Кобрин К. От «Мабиногион» к «Психологии искусства», Альманах «Urbi», выпуск 18, Санкт-Петербург – Нижний Новгород, 1999.
162
профессор Кузаримов-Галевин
Полноценная этимология этой странной фамилии, возникшей в результате некоей лингвистической переплавки, не ясна.
Несмотря на очевидность славянских патронимических формантов (суффиксы «ов» и «ин»), русское ухо слышит в этом имени некие тюркские или даже арабские отголоски.
При этом корни фамилии содержат семитические элементы: «кузарим» – на иврите и арамейском – множественное число слова «кузар» – хазары; «галевин» – на иврите буквально означает «из колена Леви». См. Комментарий № 155 к главе 8, Части III об Иегуде Галеви.
Впрочем, имя это ничуть не хуже других, гораздо более известных русских фамилий. Прославили же себя и отечество электрофизик Михаил Доливо-Добровольский, лингвисты Иван Бодуэн де Куртенэ и Алексей Плуцер-Сарно, географы Грум-Гржимайло и Семенов-Тяншанский, не говоря уже о княжеском роде Голенищевых-Кутузовых.
А между тем вопрос – не из легких. И вот что интересно: задавая его по сто раз на дню, понимают ли профессиональные издатели, о чем, собственно, спрашивают?
Ну, например, кто взялся бы всерьез установить, скажем, авторство сократических диалогов Платона [163] , или – попросту – ответить, что в них сочинено, а что услышано и передано, кому передано, и главное – кем передано? Можно ли представить, в конце концов, чтобы отцом не одной, а трёх литератур был тщеславный вельможа и политический изменник по имени Снорри Стурлусон [164] , этот слагатель саг, конунг кеннингов и кладохранитель скальдов? Кто в состоянии сказать что-нибудь вразумительное о создателе какого-нибудь «Хазарского словаря» [165] , не говоря уже о сочинениях более древних и тёмных?
163
…авторство сократических диалогов Платона…
Платон (Platon) (428/427-348/347 до н. э.) – древнегреческий философ, классик философской традиции; мыслитель мирового масштаба, к чьей оригинальной концепции генетически восходят многие направления классического философствования и европейский стиль мышления в целом. Основные сочинения: текст речи «Апология Сократа», 25 достоверно идентифицированных диалогов, недиалогические «Законы», и 13 авторских писем. Знакомство с Сократом наложило неизгладимый отпечаток на образ жизни и мыслей Платона. Знаменуя начало новой жизни – жизни философа, Платон, по преданию, сжигает свои поэтические тексты, включая уже розданную актерам комедию. Сократ является центральным персонажем, формулирующим позицию автора, практически во всех (за исключением «Законов») диалогов Платона, выстроенных на основе сократического метода выявления содержания понятий.
164
…отцом не одной, а трёх литератур был некто по имени Снорри Стурлусон…
Снорри Стурлусон (Sturluson Snorri, 1178–1241) – выдающийся поэт, историограф и крупный политический деятель древней Исландии. Его перу принадлежит так называемая младшая прозаическая «Эдда» и «Сказание о норвежских королях» (Heimskryngla), исландский текст которой был впервые напечатан в Стокгольме в 1697.
Снорри мастерски владел стихом, а также был глубоко сведущ в обширной литературе народного эпоса. По богатству языка и по всеобъемлющему знанию исторического материала он занимает в истории европейской средневековой литературы исключительное положение.
Метафорическая характеристика Снорри – «слагатель саг, конунг кеннингов и кладохранитель скальдов» – видимо, обусловлена содержанием «Младшей Эдды». Произведение включает довольно полный обзор языческих мифов, обзор двучленных (кеннингов) и одночленных (хейти) поэтических обозначений (фигур), проиллюстрированных стихами скальдов, а также поэму Снорри Стурлусона, которая сопровождается прозаическим комментарием, близким по стилю схоластическим трактатам.
Сага – в широком, не литературоведческом словоупотреблении иногда применяется как синонимсказания. В точном литературоведческом употреблении как обозначение определенного жанра сага – староскандинавские прозаические повествования. Форма саги – прозаический рассказ, большею частью с вкрапленными в него отдельными стихотворными строфами, впервые встречается у кельтов. От них, может быть, перешла к исландцам. Однако вероятность этого заимствования ослабляется полным отсутствием в сагах прямых заимствований из дошедших до нас ирландских текстов.
Конунг, (др. – норв. konungr), военный вождь, высший представитель родовой знати у скандинавов в раннее средневековье. В период, предшествовавший политическому объединению в Норвегии, Дании и Швеции, Конунг возглавлял отдельное племя или население области. Некоторые Конунги были предводителями дружин, живших военной добычей и участвовавших в походах викингов. В «эпоху викингов» (9 – середина 11 вв.) в каждой из скандинавских стран происходит возвышение Конунга одного рода, подчинявшего себе всё население и упразднявшего других Конунгов. Из главы военного союза племён Конунг в процессе начавшейся феодализации общества постепенно превращается в короля – главу государства. Слово вошло в большинство современных европейских языков. Русские «князь» и «княгиня» восходят к тому же корню.
Кеннинг – сложное метафорическое выражение, передающие одно понятие через комплекс других, например: «вода меча» – кровь; «гуси битвы» – стрелы; «шум гусей битвы» – бой; «огонь реки» – золото; «сосна огня реки» – женщина. Кеннинги были отличительной чертой поэзии скальдов. Обязательным требованием, предъявляемым к кеннингу, была глубокая аллитерация в определенном месте стиха. Классификация кеннингов с объяснением их значения и истории возникновения (зачастую мифологической) дана Снорри Стурлусоном в «Младшей Эдде» в разделе «Язык поэзии».
Скальды – староскандинавские лирические и панегирические поэты. Слово skald означало поэта вообще, но в истории литературы оно применяется только к поэтам придворным (так наз. hofudhskald – «главным поэтам») в отличие от рапсодов, так наз. «народных». Время и место возникновения поэзии скальдов неизвестны. Неизвестен также источник новых форм, введенных скальдами. Кельтское происхождение их не может быть доказано за неимением точных эквивалентов. Первые скальды – норвежцы, но со времени колонизации Исландии это искусство почти целиком перешло к исландцам.
Примечательно, что данная характеристика Снорри представляет собой «низку метафор»: тройной кеннинг, построенный к тому же с использованием аллитерации – по всем правилам скальдической поэзии.
Личностная и биографическая характеристика Снорри соответствует известным о нем историческим фактам.
165
о создателе какого-нибудь «Хазарского словаря»…
Не совсем ясно, о ком именно идет речь: о поэте XI–XII веков Иегуде Галеви, создателе «Книги Хазар» (Подробнее о нем – См. Комментарий № 155 к главе 8, Части III), либо о современном сербском писателе Милораде Павиче, авторе знаменитого романа «Хазарский словарь» (1984 г.).
Милорад Павич. Писатель, литературовед, профессор, действительный член Сербской Академии наук и искусств. Родился в 1929 году в Белграде. Детство Павича пришлось на нацистскую оккупацию. В эти годы он выучил немецкий и английский языки, а также «в первый раз забыл французский». Впоследствии стал изучать и русский. В своей собственной стране как писатель был практически неизвестен (несмотря на то, что род Павичей в сербской литературе присутствует с восемнадцатого века). Популярность к Павичу пришла лишь с выходом «Хазарского словаря» (1984 г.), за которым последовали «роман-кроссворд, роман-клепсидра и роман-гадальная книга». Все эти книги переведены на семьдесят языков. Номинировался на Нобелевскую премию. Критики называют его «первым автором XXI столетия».
Многие персонажи романа «Хазарский словарь» одновременно оказываются и его «авторами». Один из таких персонажей – Иегуда Галеви.
Впрочем, вас, судя по всему, не слишком интересуют литературно-философские дали, а больше заботят аспекты практические: авторское право, идентичность физического лица, дееспособность, и прочее. И хотя рискованно даже предполагать, каким образом попала к вам названная рукопись, – лучше, наверное, не утруждаться коммерческой подоплекой, – во всяком случае, до тех пор, пока она представляется сомнительной…
Словом, вы хотите знать, кто автор?
Конечно, слегка упрощая дело, можно было бы ответить сразу и без обиняков: автором является пациент нашей клиники.
Но сказать так – по сути, ничего не сказать, поскольку и тут, видите ли, неизбежны определенные проблемы, в том числе и с именами…
Итак: человек, которого, в общем и целом, можно признать создателем упомянутого текста, поступил в клинику около пяти лет назад, поздней весной – был доставлен по вызову из двадцать восьмого отделения милиции города Вольгинска. Ни документов, ни каких-либо идентифицирующих предметов при себе не имел, но не выпускал из рук роскошное кашне и долгополое пальто европейского покроя, вроде бы, по теплу, неуместные. И костюм его, и ботинки тонкой кожи, пусть и перепачканные, не оставляли ни малейших сомнений в отношении стоимости, стиля, класса. Гражданин был снят милицией с городского моста, откуда якобы собирался броситься в реку. При задержании сопротивления не оказывал, не проявлял ни агрессии, ни признаков опьянения, никакой, а, напротив, демонстрировал всяческую готовность подчиняться. В отделении был поначалу принят за глухонемого, но когда попробовали общаться с ним записками – он лишь заслонял глаза ладонью, отворачивался и плакал. Ни установить личность задержанного, ни вступить с ним в контакт тем или иным способом не удалось – стало ясно, что он невменяем… И лишь один младший, точнее – совсем молоденький лейтенант утверждал (правда, без протокола), что попытки суицида не было: гражданина стащили с мостовых перил, где он просто сидел, покачивая ногами, и улыбался, любуясь вольготным бегом волжских волн. И от печальной участи в участке спасло его только то, что не было при нем ни денег, ни ценностей, ни ключей, но кто-то из начальства почему-то заподозрил в нем иностранца. И, по-видимому, это же, по завершении соответствующих процедур, уберегло его от попадания к коновалам из городской психиатрической больницы…