Чтение онлайн

Днём, освещённая солнечными лучами, льющимися сквозь световой люк атриума, она выглядела не более живой, чем белая мраморная статуя. Но каждую ночь, пока остальные домочадцы спали, я украдкой выбирался из постели жены и пробирался в прихожую, чтобы взглянуть на тело Кассандры. Бывали моменты – странные мгновения, которые случаются только посреди ночи, когда разум утомлён, а мерцающий свет лампы играет злую шутку со зрением старика, – когда казалось маловероятным, что тело на гробу действительно мертво. Свет лампы наполнял лицо Кассандры тёплым сиянием.

Её волосы мерцали рыжими и жёлтыми прядями. Казалось, она вот-вот откроет глаза и раздвинет губы, чтобы сделать быстрый вдох. Однажды я даже осмелился прикоснуться к её губам, но с содроганием отстранился, ибо они были холодны и безразличны, как губы статуи.

Я повесила на дверь чёрный венок. Такие венки – с одной стороны, предупреждение, предупреждающее о приближении смерти в доме, с другой – приглашение: приходите, отдайте последний долг. Но ни один гость не пришёл посмотреть на тело Кассандры. Даже ни один из этих навязчивых сплетников, которые бродят по городу в поисках венков и стучатся в двери людей, которых никогда не встречали, лишь бы взглянуть на последний труп и высказать своё мнение о работе бальзамировщиков, не пришёл к нам один.

Возможно, я подумал, что смерть и похороны стали слишком обыденным явлением в Риме для кончины одинокой женщины из неизвестной семьи, которую обычно считают такой же безумной, как... ну, как...

Безумный, как Кассандра, – чтобы вызвать хоть какой-то интерес. Весь мир был охвачен гражданской войной, которая затмила все остальные конфликты в мировой истории. Воины гибли сотнями и тысячами на суше и на море. Отчаявшиеся жёны канули в небытие. Разорённых должников находили повешенными на стропилах.

Жадных спекулянтов зарезали во сне. Всё было разрушено, и будущее обещало лишь новые смерти и страдания в масштабах, невиданных прежде человечеством. Прекрасная Кассандра, призрак которой бродил по улицам Рима, изрекая пронзительные, безумные пророчества, была мертва, и никто не удосужился прийти и увидеть её тело.

И все же, кто-то позаботился об этом и убил ее.

Когда траур закончился, я позвал самых крепких из моих домашних рабов, чтобы они подняли катафалк на плечи. Мои домашние составляли погребальный кортеж, за исключением моей жены Бетесды, которая уже довольно долго болела и не могла выйти в тот день. Вместо неё рядом со мной шла моя дочь Диана, а рядом с ней – её муж Дав. За нами шли мой сын Эко с женой Мененией и их златоголовыми близнецами, которым было уже по одиннадцать лет, чтобы понимать всю печаль происходящего. Пришёл и Иероним Массилиец, живший в моём доме с момента прибытия в Рим годом ранее; он много страдал в своей жизни и познал боль изгнания, поэтому, думаю, он испытывал естественное сочувствие к Кассандре. За мной следовали мои домашние рабы, немногочисленные, среди них братья Андрокл и Мопс, которые были младше детей Эко. На этот раз, понимая всю серьезность ситуации, они вели себя прилично.

Чтобы всё прошло как положено, я нанял трёх музыкантов, чтобы возглавить процессию. Они играли скорбную погребальную песнь: один дул в рог, другой – на флейте, а третий тряс бронзовой трещоткой. Мои соседи в своих величественных домах на Палатине слышали их издалека и либо закрывали ставни, раздражённые шумом, либо открывали их, желая взглянуть на похоронную процессию.

После музыкантов пришли нанятые плакальщики. Я остановился на четырёх – это было максимум, который я мог себе позволить, учитывая состояние моих финансов.

Хотя они и работали дёшево. Полагаю, в Риме не было недостатка в женщинах, способных, опираясь на собственные трагедии, пролить слёзы по женщине, которую они никогда не знали.

Эти четверо уже работали вместе и выступили с достойным восхищения профессионализмом. Они дрожали и плакали, шаркали ногами и шатались, но ни разу не столкнулись, теребили свои спутанные волосы и по очереди декламировали припев знаменитой эпитафии драматурга Невия: «Если смерть смертного опечаливает сердца бессмертных, то боги на небесах должны рыдать над смертью этой женщины…»

Затем появился мим. Я долго раздумывал, стоит ли его нанимать, но в конце концов решил, что это уместно. Мне сказали, что он приехал из Александрии и лучше всех в Риме справляется с подобными делами.

На нём была маска с женственными чертами лица, светлый парик и голубая туника, как у Кассандры. Я сам учил его подражать походке и манерам Кассандры. По большей части его жесты были слишком широкими и шаблонными, но время от времени, случайно или намеренно, он принимал позу, поразительно точно воплощавшую образ Кассандры, и меня бросало в дрожь.

Мимам на похоронах обычно позволяют себе большую свободу карикатур и лёгких сатирических выпадов, но я запретил это; одно дело – набросать трогательную пародию на покойного патриарха или публичную фигуру, но о жизни Кассандры было известно слишком мало, чтобы дать пищу для юмора. И всё же мим не мог изобразить её, не имитируя то единственное, что все помнили о ней: её пророческие припадки. Время от времени он внезапно содрогался и крутился, затем запрокидывал голову и издавал странный, пугающий вопль. Это была не точная имитация, а лишь намёк – даже отдалённо не такой пугающий или жуткий, как эпизоды одержимости настоящей Кассандры богом, – но он был достаточно близок к этому, чтобы любой прохожий, когда-либо видевший пророчество Кассандры на Форуме или на рынке, кивнул и сказал себе: «Так вот кто лежит на этом погребальном одре». Сразу после мима появилась сама Кассандра, вознесенная на руках и укрывшаяся среди свежих цветов и вечнозеленых ветвей, скрестив руки на груди.

И глаза её закрылись, словно она спала. После Кассандры шли мои домочадцы, торжественно шествуя в честь женщины, которую никто из них, кроме меня, не знал.

Мы медленно прошли мимо больших домов Палатина, а затем спустились в район Субура, где узкие улочки кипели жизнью. Даже в эти нечестивые времена, когда люди презирают богов, а боги презирают нас, люди отдают дань уважения, когда мимо проносятся похороны. Они прекращали ссоры, сплетни и торги, замолчали и отошли в сторону, чтобы дать пройти мёртвым и трауру.

Часто, когда траурный кортеж движется по Риму, к свите присоединяются другие, вдохновлённые желанием отдать дань уважения, следуя за семьёй и пополняя её. Это неизменно происходит на похоронах знаменитостей и влиятельных людей, а часто и простых, если они были известны и любимы обществом. Но в тот день к нам никто не присоединился.

Всякий раз, когда я оглядывался через плечо, я видел только просвет позади последнего из нашей свиты, а затем толпа смыкала ряды за нами, отвлекаясь от происходящего и возвращаясь к своим делам.

И все же за нами наблюдали и следили, как я вскоре узнал.

Наконец мы подошли к Эсквилинским воротам. Пройдя через них, мы попали из города живых в город мёртвых. На пологих склонах холмов, насколько хватало глаз, раскинулся римский некрополь. Здесь безымянные могилы рабов и скромные гробницы простых граждан теснились вплотную друг к другу. Наши похороны были не единственными в тот день.

Тут и там в воздух поднимались клубы дыма от погребальных костров, наполняя некрополь запахами горящей древесины и плоти.