Чтение онлайн

Грыць покарабкался вслед за Петром, закинув ружьё за спину, однако тяжесть оружия тянула вниз, из-за чего он пару раз едва не сорвался и не упал. Собрав в кулак свою волю - он же партизан, а не девчонка - Грыць одолел лестничку и вывалился на пыльный чердак, захламлённый всякой всячиной и заставленный тюками соломы.

Петро сидел на полу, около дыры в соломенной крыше, а разодранный когтём "таратайки" рукав его сорочки промокал от крови.

– Ты как, братка?
– спросил у него Грыць, подбираясь к чердачному окошку и пристраивая тяжеленное ружьё.

– Пока жив...
– прокряхтел Петро, корчась от боли.

– Я стрелять буду!
– пропыхтел Грыць, пристроив, наконец, ружьё и высматривая удобный момент, когда "таратайка" приблизится на расстояние выстрела.

Петро возился со своей рукой, но тут прямо рядом с ними залязгали лапы. Грыць схватился за ружьё, целясь. "Таратайка", распинывая развалины, двигалась к хате, которая стояла к ним ближе всех - вот, ещё пару шагов сделает, и можно будет подбить её, как фашистский танк. Даже дед Матвей подбил один танк - неужели Грыць не справится с "таратайкой"??

– Бей в неё!
– закричал Грыцю Петро, прижимая к телу располосованную руку, пытаясь перевязать её куском своей сорочки. Из раны ручьями хлестала кровь, и Петро перетянул свою руку так, что от боли потемнело в глазах.

Грыць схватился за противотанковое ружьё, приник к глазом к прицелу, хорошенько скрывшись за объёмистым тюком. Его пока не заметили - это хорошо, можно прицелиться получше и бить! Вот она, чёртова таратайка, гарцует по Светлянке, раскидывая хаты своими когтистыми лапами... Ну, держись! Грыць замер за тюком соломы и тщательно прицелился - прямо в одно из трёх узких чёрных окошек, за которым должно находиться лицо водителя...

Машина-чудовище снова взмахнула когтистой лапой, её когти с грохотом, выбивая большие камни, врезались в соседнюю хату, из которой с криками выскакивали люди. В стене образовалась громадная сквозная дыра, а механический паук рванул свою лапу назад, доломав стену и заставив хату развалиться на куски.

– Стреляй, чего засел??
– закричал Петро, видя, что Грыць впал в ступор и глупо таращится на то, как "чёртова таратайка", вдребезги разворотив хату, шагает по её остаткам прямо к ним... Ещё пара минут, и их хата тоже будет сбита, а они - похоронены под завалами...

– Та чтоб ты сгнил, чертяка!
– громко ругнулся Грыць, перекричав лязг металлических лап, и тут же нажал на курок, выпустив снаряд.

Он ожидал, что бронебойная пуля пробьёт чёрное стекло и убьёт Колосажателя, остановив "таратайку". Но к его ужасу снаряд только чиркнул по чёрному стеклу, выбил искру, но не оставил на нём ни царапинки!

– Та, хай тоби грэць!
– с испугом выдохнул Петро, осознав, что противотанковое ружьё против "чёртовой таратайки" не поможет...

– Петро!
– закричал ему Грыць, в страхе обхватив обеими руками бесполезное ружьё.
– Що теперь робить??

– Тикай!
– скомандовал Петро, чувствуя, как из-за потери крови теряет силы. Собрав последние, он подполз к дырке в крыше и заставил своё тело выпасть наружу.

Грыць хотел выскочить на улицу через чердачное окно, но застыл, как вкопанный: "чёртова таратайка" высится прямо перед его носом и, словно бы прожигает дьявольским взглядом трёх бездушных чёрных "глаз". Грыць поспешил нырнуть на пол, пока его не застрелили, а из-за блестящей кабины быстро выдвинулась непонятная штуковина , которая словно бы раскрылась, тут же превратившись в некое подобие блестящей тарелки с длинным остриём. На конце острия собрался светящийся шарик, а спустя миг ослепительная вспышка резнула по глазам. Грыць зажмурился, опасаясь ослепнуть, и тут же лицо, руки, всё тело ощутило нестерпимый жар, вокруг знялась пламенем солома. Грыць сейчас же бросил огненно-горячее ружьё и проворно выпрыгнул в чердачное окошко. Падая, Грыць видел, как хата утонула в волнах белого "адского" пламени, которое, рассыпая искры, взметнулось чуть ли не до самых небес. От лошади мигом остались одни кости, они тут же рассыпались в прах, крепкая, обитая железом телега развалилась на небольшие куски и исчезла. Грыць упал неудачно, на спину, больно стукнулся о землю, однако тут же перевернулся на живот, попытался зарыться в солому из лошадиных кормушек, но солома горела прямо в руках, а в месте с соломой с дикой болью горели и руки, плечи, лицо...

– Петро, спаси меня!!
– невменямо зарыдал Грыць, а слёзы тут же испарялись прямо на обгорающих щеках...

Петро едва успел запрыгнуть в глубокий сырой овраг, а там было нечем дышать - водяной пар облаками летел с мигом высыхающей травы, небольшая лужа на дне оврага закипела, лягушки в ней сварились заживо, а потом - обуглились. Земля расплывалась прямо под руками, превращаясь в какую-то белесую жидкость, боль была настолько сильной, что Петро уже не чувствовал ничего, кроме неё, а в следующую секунду для него всё покрыла тьма...

На месте хаты, огорода, овражка, соседней разрушенной хаты и ещё одной, чудом уцелевшей, за несколько секунд образовалось небольшое озерцо расплавленного стекла, которое постепенно застывало, зеленея. Стены ближних хат оплавились, заставив хаты словно бы "присесть", а дальние хаты с рёвом сгорали. Вода в сельском колодце кипела, словно в гигинатской кастрюле, выплёскивалась за его каменные борта, которые, оплавляясь, тоже превращались в расплавленное стекло.

От деревушки не осталось ничего, кроме зловещего стекла и пламени, а через всё это невозмутимо шагал "брахмаширас". Огонь был ни по чём машине-чудовищу - на её корпусе не оставалось даже копоти.

– Вот так!
– сказал сам себе Траурихлиген, довольными глазами глядя на искорёженные, догорающие остатки хат и стеклянные "лужицы" там, где когда-то были чужие огороды.
– И какая тут трава? Какие ведьмы? Хы-хы! Мне же нужно было на чём-то снять стресс!

Злобно хохотнув, Траурихлиген нажал на рычаг и повернул свою адскую машину назад, в Еленовские Карьеры, чтобы поставить её обратно в бункер до тех пор, пока не пригодится опять.

Казнь Сенцова.

Сидя в проклятом холодном подвале, Константин Сенцов уже потерял счёт времени. Ему никто не "подарил" окно, Константин не видел внешний мир, сидел в постоянной темноте и даже не догадывался, сколько времени он просидел. Кормили Константина дёшево и в то же время очень сердито - растворимой вермишелью "Мивина", банальной в две тысячи десятом году, но фантастически нелепой здесь, в сороковых. Константина уже не волновал ни холод, ни крысы. Сенцов думал лишь о Кате, как она там, мучается в соседней камере? Катя никогда не ела "Мивину"... Константин иногда даже сомневался, жива ли она, или уже всё? Сенцов пытался перестукиваться с соседними камерами - молотил в стенку кулаками и миской. Но стенка, кажется, была претолстой - все его попытки молотить отзывались глухим и пустым стуком, который вряд ли бы услышали соседи...

Но внезапно тяжёлая дверь, что отгородила Константина от внешнего мира, заскрежетала и отодвинулась. Сенцов вздрогнул, потому что сквозь освободившийся дверной проём в него хлынул плотный поток яркого света. Константин ожидал, что к нему пожалует Траурихлиген и начнёт мерзко глумиться, уничтожая сарказмом и угрозами... или просто пристрелит. Но - нет, Траурихлигена не было - из потока света вдруг выросли грубые руки, схватили Константина под ослабевшие локти, и сейчас же скрутили толстой верёвкой. Сенцов попытался спросить: "Что выделаете??" но от голода, холода, одиночества и страха смог пробормотать только безликое: