Чтение онлайн

В детстве такие разговоры часто случались в нашем доме. Доходило до скандалов. Таких, что папа потом на неделю переезжал в ближайшую гостиницу. Мы с мамой оставались вдвоем. В тишине и горестных думах о будущем.

А еще она плакала. Много, много.

Как я.

— Что на ужин?

Захожу на кухню как ни в чем не бывало. Родители резко поворачивают головы и понуро смотрят из-под сдвинутых бровей. Делаю вид, что ничего из их разговора не слышала. Подхожу к плите и поднимаю крышку с кастрюли.

— М-м-м, борщ. Обожаю.

— А-а, — всплескивает руками мама и кружит по кухне в панике, — ты садись, Марин. Сейчас разложу по тарелкам.

— Я сама.

— А я помогу, — тихо бормочет папа и поднимается, чтобы встать рядом.

На скорую руку расставляем тарелки, достаем лаваш и густую сметану.

За окном необычайная тишина. Даже музыки не играет, хотя в это время обычно кто-то врубает ее на полную мощность. Лето, теплота на улице. Самое время подурачиться, побродить вечером по улочкам, пожарить шашлыки во дворе, потанцевать.

— Марин, ты завтра к курам не ходи. Папка всех накормит и напоит. Да и постояльцы скоро прибудут, так что спокойно собирайся и иди на пляж.

Папа с грохотом ставит тарелку на стол, но ничего не говорит. Под пристальным взглядом мамы падает на стул и мрачно зависает с ложкой над красной жижей. Гоняет галушки туда-сюда.

Пока я собираюсь с мыслями для ответа.

— Мам, я не уверена, что пойду.

— Что это значит?

Жму плечами и обращаю все внимание на еду. Только аппетит не приходит ни с первой ложки, ни со второй. В итоге бросаю ароматный борщ и тянусь к лавашу. Мягкое, горячее тесто приятно согревает пальцы, а от запаха текут слюнки.

— Не хочу.

— Правильно, дочка. Нечего по пляжам со всякими непонятными мальчишками ход… — папа ойкает, когда мама под столом пинает его ноге.

— Милая, так нельзя, — она решительно поворачивается ко мне, а я качаю головой.

— Но я правда не хочу.

— Детка, запирать себя в четырех стенах — не вариант. Мы об этом уже говорили.

Короткий вздох срывается с губ, на глазах вновь наворачиваются слезы. В памяти всплывают последние минуты нашего с Сашей разговора. Я все ждала, что он остановит меня. Попросит остаться. Наврет хоть что-то, чему бы с радостью поверила.

Но он ничего не сделал. Просто сидел на кухне, пока я собирала осколки сердца по его дому вместе с вещами.

Вера постоянно твердит, что мне следовало его выслушать. Только для чего? Душу потравить? Опять тешится пустыми надеждами в отношении чужого мужчины?

— Я не голодная.

Ложка со звоном падает в тарелку.

— Марина…

— Прости, мам. Не сейчас.

Выхожу из кухни и направляюсь в коридор. Хватаю сумочку, напрочь забыв про смартфон, и засовываю ноги в кеды. Домашнее платье подходит для вечерних прогулок идеально. В нем не жарко, и выглядит оно прилично.

И уже через минуту я закрываю калитку и прикидываю, куда мне податься.

— Какая встреча.

Растерянно мотаю головой, затем во все глаза смотрю на Диму. Прислонившись к забору соседнего коттеджа, он раскуривает электронную сигарету и привычно улыбается. Похоже, мой ошарашенный вид его забавляет.

— Ты живешь напротив?!

— И тебе добрый вечер, соседка.

— Мамулик, мы просто говорим о делах, — хлопаю ресницами и кошу под ангела на открытках к Рождеству.

Боковым зрением замечаю, как папа и Олег кивают. Как нимбами не сталкиваются, непонятно. Заряд святости в воздухе такой, что искры летят. Вот-вот от пения херувимов оглохнут два соседних квартала.

Только маму не проймешь. Взглядом прожигает отца. Упирает руки в бока и под громкий перезвон многочисленных браслетов опускается на стул.

М-да.

Я забыл, как в Ульяне Маратовне бушует цыганская кровь.

— Значит, так, мушкетеры недобитые, — шумно всасывает воздух мама, а папа на глазах превращается в тень.

Работают, как сообщающиеся сосуды. Она дышит, а он теряет остатки кислорода. И мы с Олегом за компанию.

Мамина интонация не предвещает ничего хорошего.

— Я поговорила с Семой...

— Какого хера, Уля?! — восклицает папа.

От непривычно громких звуков голову охватывает железный обруч. Он осекается и косится на меня.

— Я говорила с Семой, — с нажимом продолжает мать. — На тему Юрия Павловича. Он лучше знаком с той стороной...

— Еще бы. Столько лет золотому Костеньке сливал информацию.

Олег морщится, отец тяжело дышит и грозно сдвигает брови.

Пытаюсь протолкнуть кислую слюну. Она жжется, разъедает стенки пищевода. Внутри бурлит и пузырится желудочный сок. Яд старых обид и недопонимания стремится по венам. И это дерьмо грозится сожрать меня изнутри.

— Никки, — ухмыляется мама, — перебьешь еще раз и будешь спорить с зеркалом до конца своих дней.

Олег неловко прочищает горло.

Недоуменно переглядываемся с другом. Разговор нас не касается, но выйти неудобно.

— Лазарев, не в гляделки играем, а слушаем, — шипит мама другу, а затем поворачивается ко мне.

Улыбка превращает ее в белую акулу, которая бороздит Черное море. Очень уж она похожа на данный вид рыб. Становится страшно и хочется сбежать подальше. Нырнуть под одеяло и прижаться к Марине.

— Так вот, солнышко. Раз уж уши твоего папеньки находятся в районе задницы, объясню вам. Юрий Павлович Барановский, фигурирующий в старых делах под кличкой «Бык», не имеет никакого отношения к Западным. На почве соседства территорий поддерживал с ними минимальный контакт, и на том все. После «красочного» завершения конфликта ваших папочек он разорвал все связи с бандитским миром и сбежал с семьей в Германию. И прожил там по поддельным документам десять лет.

— До него никому не было дела, — ворчит отец, когда наступает короткая пауза.

Мама многозначительно приподнимает брови, и он цыкает.

Наблюдаю за разыгравшейся немой сценой. Хмурюсь, оглядываюсь на Олега. Тот кивает каким-то внутренним размышлениям и молчит. Улавливаю ход его мыслей.

Мы пробивали Барановского по всем каналам. Но информация о нем практически нет. Единственный, к кому не обращался отец, Семен Вениаминович. Поскольку считал его виновным в случившемся с нашей семьей много лет назад.