Чтение онлайн

В это время наблюдалось относительное затишье в русской международной политике. Россия в 1632 г. начала войну с Польшей прежде, чем удалось создать коалицию со Швецией и Турцией. Но Порта в войну не вступила; гибель Густава Адольфа под Лютценом помешала заключению русско-шведского союза. Военные действия под Смоленском велись неудачно. По условиям Поляновского мира (1634), завершившего Смоленскую войну, Речь Посполитая признала власть Михаила Романова de-jure и сделала России небольшие территориальные уступки, но удержала Смоленск. После военного поражения правительство И.Б. Черкасского надолго оставило мысль о реванше, сосредоточилось на внутренних проблемах государства и заботилось лишь о спокойствии на всех рубежах. Оно во второй половине 30-х гг. фактически отказалось от проведения какой бы то ни было внешнеполитической деятельности и свернуло контакты со всеми иностранными государствами, даже с Англией, с которой традиционно существовали дружественные отношения и частый обмен посольствами. Так, в наказе посольству С.М. Проестева и Г. Леонтьева, отправленному в 1637 г. в Польшу для присутствия на церемонии бракосочетания короля Владислава IV, было категорически предписано избегать контактов с дипломатами других стран, да и само это посольство в Москве снаряжали неохотно, лишь по настойчивым просьбам поляков. Вообще Россия продолжала поддерживать контакты с Речью Посполитой, но при переговорах обсуждались главным образом вопросы о размежевании земель на новой границе и о порядке титулования московского царя. От рассмотрения более важных проблем в Москве уклонялись. В 1635 г. польский посол А. Лесочинский привез предложение о союзе против Крыма и Турции, но ему ответили отказом.

Во второй половине 1630-х гг. Крым был главным источником беспокойства не только для Польши, но и для России. Русская дипломатия под руководством Ф.Ф. Лихачева наибольшее внимание уделяла отношениям с Крымским ханством. Строить эти отношения было очень непросто. В Крыму царила анархия: боролись за власть разные представители дома Гиреев. Порта утратила контроль над ханством. Единой внешней политики Крымская орда в таких условиях проводить не могла, татарские феодалы ходили в набеги самовольно. Правительство И.Б. Черкасского взяло курс на укрепление южной границы, строя засечные черты и города-крепости. Вместе с тем оно продолжало было покупать мир ценой уплаты «поминков» крымской знати, следуя традиционной политике Московского государства Ситуацию взорвало взятие Азова донскими казаками. Дон также был источником беспокойства для Москвы. Казачьи походы «за зипунами» создавали проблемы в русско-турецких отношениях. В 1637 г. казаки взяли Азов; при этом ими был захвачен и убит султанский посол к царю Ф. Кантакузин. Русское правительство и Посольский приказ в первое время не придали значения захвату Азова. В Стамбул был отправлен гонец Ю. Петров с извинениями прежде всего за убийство посла; от действий казаков царь отмежевывался, оправдываясь тем, что казачество – сила, ему неподконтрольная. Туркам предоставлялась свобода рук для наказания донцов. Вместе с тем на Дон тогда же было послано государево жалование.

Турки приняли объяснения, и отношения Московского государства и Османской империи официально остались добрососедскими. Иной была реакция крымского хана. Попытка воздействовать на Россию с помощью набегов провалилась, большой поход на русские земли в 1637 г. закончился неудачей. В этой обстановке хан Бегадыр-Гирей домогался увеличенных «поминков»; русских посланников (Г. Зловидова и Г. Углева в 1635–1636 гг., особенно И. Фустова и И. Ломакина в 1638–1640 гг.) в Крыму подвергали пыткам, «вымучивая» дополнительные суммы. Инцидент с И. Фустовым и И. Ломакиным вызвал резкую ответную реакцию Москвы. Ф.Ф. Лихачев заявил ханскому гонцу о категорическом отказе России платить 1 900 руб., «вымученных» из И. Фустова: хану «вольно вымучить» и больше. Вопрос об отношениях с Крымом был вынесен на обсуждение Земского собора летом 1639 г. Несмотря на то, что собор предложил прекратить выплату «поминков» и увеличить расходы на оборону, правительство выбрало более осторожную линию – давать крымцам «поминки» на размене. В действительности оно удовлетворилось обещаниями татар не повторять насилий.

События 1639 г. заставили русскую дипломатию сделать первый осторожный шаг к сближению с Польшей. В Варшаву был направлен гонец Г. Семенов с извещением о готовившемся татарском набеге на польские владения.

Азовская эпопея и обращение донских казаков к царю с просьбой принять Азов «под высокую государеву руку» поставило Московское государство перед необходимостью определиться в отношениях с Османской империей. Эту проблему решал Земский собор 3–13 января 1642 г. По-видимому, правительство И.Б. Черкасского было готово бороться за Азов, если его позицию поддержат сословия. Доклад на соборе делал Ф.Ф. Лихачев. Он поставил перед собранием три основных вопроса: следует ли включить Азов в состав России, следует ли ради этого воевать с Турцией и где взять средства на войну? На первые два вопроса представители посада и служилого дворянства ответили утвердительно, но расходы пожелали переложить на крупную знать и церковь. После этого было решено оставить Азов. Потерпел неудачу политический курс, в разработке и проведении которого Ф.Ф. Лихачев принимал активное участие.

Осложнения в южном направлении внешней политики вынуждали искать соглашения с Польшей, куда в 1643 г. было отправлено посольство боярина князя А.М. Львова. Снаряжение этого посольства явилось последней важной акцией Посольского приказа под руководством Ф.Ф. Лихачева. Русско-польский договор об оборонительном союзе против Крыма был заключен в 1646 г. уже без него. Кроме того, наметилось сближение с Данией – союзницей Польши, которое русская дипломатия пыталась закрепить династическим браком между дочерью Михаила Федоровича царевной Ириной и сыном Кристиана IV Вольдемаром. Переговоры об этом вело в Копенгагене в 1642 г. русское посольство С.М. Проестева и И. Патрикеева. В конце 1643 г. королевич приехал в Москву, но из-за решительного отказа переменить веру (вопрос о вероисповедании жениха остался неурегулированным) царским зятем не стал. Впрочем, существовала более глубокая причина, из-за которой брак был расстроен: Дания начала войну со Швецией, и Московское государство решило не раздражать последнюю открытым союзом с ее противником. Но в этих событиях Ф.Ф. Лихачев непосредственного участия также не принимал, поскольку 1 сентября 1643 г. был освобожден от работы в Посольском приказе. [352] Приказ возглавил его протеже дьяк Г.В. Львов.

Государственная карьера Ф.Ф. Лихачева на этом не закончилась. После смерти И.Б. Черкасского правительство возглавил боярин Ф.И. Шереметев, при котором Ф.Ф. Лихачев получил более высокий думный чин – был пожалован в думные дворяне. [353] При этом за ним оставили звание печатника. Но данных, свидетельствовавших об активном участии новоиспеченного думного дворянина в делах внешней политики и вообще в государственных делах после 1644 г., нет.

Сохранилось немало сведений об имущественном положении думного дьяка и его хозяйственной деятельности. В отличие от таких своих предшественников, как П.А. Третьяков и И.Т. Грамотин, ставших крупными землевладельцами, Ф.Ф. Лихачев не разбогател. Как думный дьяк он получал денежный оклад в 250 руб. [354] Не известно, какими он владел поместьями, по-видимому, царских земельных дач у него было немного. В 1627 г. он вместе с дворянином Я. Боборыкиным получил в вотчину четверть села Дурнева под Москвой. В 1628 г. вотчины за ним было 25 четей, поместной земли 34 чети. [355] Для думного человека Ф.Ф. Лихачев был просто беден.

Не дожидаясь пожалований от государя, Ф.Ф. Лихачев сам позаботился об увеличении своего состояния. В 1630 г. он выкупил в вотчину долю Боборыкина, а вскоре и другую половину села Дурнева, принадлежавшую князю А.В. Хилкову. В 1629 г. дьяк купил в дворцовом селе Ильинском шесть пустошей на 116 четей, в 1632 г. там же еще одну пустошь, в 1636 г. обменял одну из своих купль на пустошь соседа князя И. Урусова. Кроме того, Ф.Ф. Лихачеву принадлежало село Долгие Ляды под Рузой, к которому в том же 1636 г. он купил из дворцовых земель три пустоши и деревни Осташова и Чередеева. [356] Как видим, Лихачев был энергичным хозяином, причем увеличивал свое состояние своими стараниями, а не за счет государевых пожалований. В 1643 г. он дал Дурнево в приданное своей дочери Прасковье, вышедшей замуж за стольника князя И.С. Прозоровского, в 1649 г. продал зятю и Долгие Ляды. [357] Кроме дочери у Лихачева не было наследников. Его сын, тоже Федор, в 1621, 1627 и 1629 гг. упоминаемый в звании стольника, умер при жизни отца в 1634 г. [358]

Думный дворянин Ф.Ф. Лихачев умер около 1653 г. 21 марта того же года его зять И.С. Прозоровский сделал вклад по его душе в Троице-Сергиев монастырь. [359]

Алмаз Иванов. [360] С середины XVII в. внешняя политика Московского государства была обращена, главным образом, на запад (борьба с Польшей за украинские и белорусские земли, с Швецией – за выход к Балтийскому морю) и на юг (борьба с Турцией за выход к Черному морю). Балтийский и турецкий вопросы ввели Москву в круг основных проблем западноевропейской политики XVII в. Экономический рост Московского государства и его связи с Востоком привлекали к нему внимание западноевропейских государств. Укрепив свои экономические и военно-политические позиции, Москва вступала равноправным членом в круг держав континента. В это время Англия, Голландия, Дания и Швеция поддерживали непрерывные дипломатические контакты с Россией: они открывали в российской столице постоянные дипломатические представительства, одно за другим посылали посольства.

В середине XVII в. в Западной Европе появилось издание записок придворного математика и библиотекаря герцога голштинского Адама Олеария. В них наблюдательный автор подробно делился своими впечатлениями от путешествия в составе посольства в Московское государство и Персию. Нельзя сказать, что все увиденное в России было правильно понято и истолковано им. Несомненно однако, что секретарь голштинского посольства стремился быть точным и объективным рассказчиком.

В его сочинении критические высказывания в адрес русских соседствовали с признанием, что в России есть люди «весьма талантливые, одаренные хорошим разумом и памятью». [361] Олеарий называл имя одного из таких людей и не без удивления сообщал о нем следующее: «Ради доброго разума своего и добросовестности он неоднократно участвовал в больших посольствах, а затем стал думным дьяком, или государственным секретарем, или, как его здесь называют, государственным канцлером». [362]

До наших дней дошло не так много непосредственных отзывов современников о реальных людях, живших в России более 300 лет назад. Эти же строки особенно ценны для нас тем, что посвящены человеку действительно незаурядному – А. Иванову – крупному дипломату середины XVII столетия, начальнику Посольского приказа.

Составить рассказ нелегко, хотя сохранилось немало деловых бумаг, в которых упоминалось его имя, имелись его собственноручные пометы на полях. Но по этим скупым данным трудно проследить даже внешнюю канву жизни и деятельности Алмаза Иванова.

О его происхождении сохранилось короткое упоминание в записках барона А. Майерберга (посетившего Москву в качестве посланника римского императора в 1661–1662 гг.): «Происходя от родителей простого звания, он счастливо занимался торговлей». От внимания императорского дипломата не ускользнула и деталь, свидетельствовавшая о социальном положении А. Иванова: «Самое имя показывает, что это человек из самого низкого состояния, потому московитяне в подписях и в разговоре прибавляют в своему собственному имени еще отцовского, с тою, однако ж разницею, что знатные придают к этому последнему окончание «вич», а незнатные этого не позволяют». [363] Этот же мемуарист сообщил и настоящее имя Иванова, при крещении нареченного Ерофеем; [364] Алмаз – его прозвище.