Чтение онлайн

— Рейнер умер, — сказал он.

Колесов покачнулся, оперся о стену, Константинов поддержал его. Рефлекторно, в долю секунды оценил свое состояние: нет, не покачнулся. Уже за секунду ощутил переход в другое состояние – жалости, горя, растерянности. Прошел в свой кабинет, сел, руки дрожали.

Константинов рассказывал подробности. Вчера, 23 февраля, в мужской день, были поздравления от женщин, выпивки практически не было. Вечером дома Рейнер присел на кровать, жена была в соседней комнате, он разговаривал с трехлетней дочкой, внезапно наклонился на кровать и умер. Ему был 51 год.

Смерть давнего и близкого товарища, потрясла. Добавлялся еще и ужас возможной вины. Перебирал в памяти последние события: нет, не могу принять на себя такую вину. Был обычный рабочий конфликт, вообще в институтах свирепствуют склоки, но ведь не до смертоубийства.

После первого инфаркта Рейнер постоянно лечился, удар мог хватить его в любую минуту. При всем при том Колесова могли обвинить. Не вникая в детали. Всем и каждому не расскажешь о причинах, о попытках договориться, о судилище, о недавней совместной встрече Нового года, о спокойных отношениях в последние недели…

Он тщательно контролировал себя: держаться ровно, в меру скорбно, в меру твердо. Работал как обычно, старался почаще быть на виду, побольше общаться.

В крематорий пришло много народу – человек двести. Рейнер был известным человеком: кроме своих было много людей из вузов, других институтов, в том числе приехавших из Москвы, Твери, Киева. У гроба сидели две жены, две взрослые дочери. Сзади них стоял Юкелис.

Колесов не стал испытывать судьбу: не подошел ко второй жене с соболезнованием. Несколько человек сказали прощальные слова: Евдокимов с замученным лицом, предварительно глотнувши таблетку, лучший ученик Карасев, произнесший в конце «до свидания».

Время лечит, постепенно он успокоился. Тем не менее Залыгин, зав отделом, парторг, с которым годы спустя сошелся поближе, говорил ему: «Есть такое ходячее мнение, Колесов виноват».

А жена кричала в минуту скандала: «Ты человека убил».

Солнце русской науки закатилось. В сослагательном наклонении: внедрись система Рейнера хотя бы на одном заводе, раскрутка была бы грандиозной: бесспорное признание в мире ученых (научная оболочка – отличная), награды, высшие государственные премии, звания – доктор наук, академик и т. д. и т. п. Вспомнился Львовский завод: «Все могло быть так же, как у академика Глушкова: система фактически не работает, а директор завода в доле». Но – без автора дело не пошло.

(К вопросу о конфликтах в институтах: для них есть научное объяснение – здесь нет физического предмета труда – машины, прибора, пальто. Есть только мысли, суждения, тексты. Отсюда и склоки. Вот, скажем, вчера были у Юкелиса тексты программ, а сегодня нет. И никак не проверишь).

Тяжелый 1981 год – начало новой пятилетки – стал для него самым тяжелым, самым напряженным. Такого еще не было никогда.

«Вступаю в новую пятилетку в интересном положении: куча долгов перед заказчиками, переданные от соседей провальные темы, черная дыра СМО-Проблемы, оставшейся без автора, пятая колонна Юкелиса в тылу… Да уж, мудрый бы в такое не вляпался, зато умному есть где развернуться».

Год героического преодоления трудностей, которые сам…

Разъезды по десятку заводов: подписать долги по доработкам под акт приемки, скорректировать технические задания – убрать СМО-Проблему, заменить на то, что выполнимо без Юкелиса, поиск новых заказов на прокорм отделения.

Решаться на авантюры: впихнуть заводу «Электропульт» вариант СМО-Проблемы с другого завода, благо ситуация позволяла – на заводе еще только создается свой ВЦ, заказчик в проект не вникает. Проскочило.

Некуда деваться, считал он. Отказаться от должности – значит быть облитым грязью со стороны Юкелиса и других, оставить на произвол судьбы своих недавних выдвиженцев – начальников отделов и лабораторий. Первое – дурная слава, щелчок по самолюбию, второе – предательство.

Теперь он пожинал плоды работы отделения как единого коллектива. Явление, хорошо известное ему еще по ракетным системам: каждый списывает свою плохую работу на соседей – соисполнителей. Там он справлялся, здесь было сложнее. Где-то не согласовали справочник единиц измерения, кто-то не установил связь нормативной базы с базой ресурсов и т. п.

Любимый лозунг от Остапа Бендера – «Все назад!» Единый коллектив надо дробить на части.

Зав отделом Коля Васильев сам проявил инициативу. Ранее Колесов волевым решением всучил ему часть работ от Юкелиса. Теперь он попросил:

— Валентин Иванович, отпустите нас по-доброму. Задание по СМО-Проблеме мы выполним, а дальше может получиться такое, что и от вас не будет зависеть.

Они посмотрели друг другу в глаза, и Колесов согласился. Поступил по-доброму. У Васильева прекрасный коллектив специалистов в сложной области операционных систем, обеспеченный заказами. Как настоящий руководитель Колесов должен был отказать, но он поступил как настоящий коммунист: «Гуманные отношения и взаимное уважение между людьми: человек человеку – друг, товарищ и брат». Так сказано в советском моральном кодексе. Впоследствии коллектив Васильева сделал отличную работу: программы для питерского сбербанка. Теперь каждый клиент банка видит результаты их труда.

Еще один отдел – замечательное изобретение академика Глушкова. На волне расцвета кибернетики Глушков сформировал в институтах различных министерств свои отделы, которые финансировались из их бюджетов, а работали на Глушкова. Принцип кукушки. Но улучшенный – эти отделы сидели у Глушкова, а пищу (зарплату) получали из институтов. Колесову очень хотелось сказать академику грубо и прямо: «Вы, ваше величество – великий человек!» В его отделении тоже был такой отдел, значит, он руководил им совместно с Глушковым. Подписывал планы и отчеты, ведомости на зарплату (святое дело), вел около-научные беседы с зав отделом и его энергичной заместительницей. Они приезжали из Киева раз в квартал на итоговые совещания. Глушков, естественно, знать не знал, что есть на свете такой Бобчинский, и Колесову не много ума нужно было, чтобы не вмешиваться в отношения Кезлинга и Глушкова.

И лишь при внедрении хозрасчета обнаружилось, что киевский отдел портит показатели отделения, получает премии за счет других. Осторожно, под соусом легкой демагогии он провел приказ о переподчинении отдела непосредственно зам директора Лозинскому.

Константинов, старый соратник Рейнера, всегда отстранявшийся от науки («я в ваших проблемах не разбираюсь»), свидетель всех последних событий, уговаривал Колесова:

— Главное – хорошо, что поставили точку – сдали СМО-Проблему в фонд программ. Это все в жизни работать не будет. Надо замкнуть эту систему на два отдела, и пусть потихоньку затухает.

Зав отделом Анисимов твердил то же самое:

— Пусть они сами внедрят, докажут…

Колесов созревал.

Последний всплеск по СМО-Проблеме – демонстрация ее великому человеку – академику Канторовичу, нобелевскому лауреату. На семинаре в Доме ученых (во дворце великого князя) ученик Рейнера Карасев отлично доложился академику. Показали завод «Сигнал» (до внедрения там еще не добрались). Канторович – маленький, невзрачный, напрашивается хлесткое русское слово – плюгавый, говорил спокойно и ясно. Слушая его, Колесов взволновался – действительно великий ученый, дуновение с горних вершин науки… Бегло ознакомившись с системой, он мягко указал на ряд спорных моментов – не в бровь, а в глаз. Например, «надо подумать о целесообразности универсальных систем, зачастую сложные проблемы проще и надежнее решаются специализированными системами…»