Убийство на вершине утеса
Шрифт:
Первым чувством Мелиссы было разочарование. Картины были выполнены с тщательностью и мастерством, но даже ее сравнительно неопытный взгляд мог заметить, что им не хватало оригинальности и они не оправдали ожиданий, возложенных на единственное полотно, висевшее в салоне.
Мадам Гебрек не двигалась и не говорила; казалось, она почти перестала дышать, но Мелисса чувствовала, что внутри она кричит: «Пожалуйста, восхищайтесь ими, говорите, что они хороши, говорите, что они прекрасны!», словно больше всего на свете ей нужна была поддержка в виде похвалы тому, что ей было дороже всего.
Осознание этой потребности внушило Мелиссе не совсем искренний энтузиазм, когда она воскликнула: «Но они же чудесные!»
«Они тебе нравятся?» — слова вырвались из уст на волне облегчения. «Правда?»
«Они довольно очаровательны… просто восхитительны». Не имело значения, что для отстраненного наблюдателя эти слова прозвучали бы банально, возможно, неискренне; это было именно то, что нужно было услышать мадам Гебрек. Ирис высказала бы ей честное мнение, указав в своей лаконичной, но прямолинейной манере как на недостатки, так и на достоинства работ художника – еще одна причина, подумала Мелисса с иронией, быть благодарной за то, что ее там нет. Нужна была не отстраненная, профессиональная оценка коллекции.
Поэтому она демонстративно внимательно рассматривала полотна и хвалила какую-нибудь деталь на каждом из них – изображение облака, контрастную игру света и тени или группу фигур вокруг рыночного прилавка, – в то время как мадам Гебрек внимательно слушала каждое слово, ее лицо сияло от удовольствия и благодарности.
«Спасибо, что позволили мне их увидеть», — долго и обстоятельно сказала Мелисса.
«Я так рада, что они вам понравились». Мадам Гебрек открыла дверь кабинета и жестом показала, что осмотр окончен. «Это все, что у меня осталось». Последние слова были едва слышны.
Вернувшись в салон, Мелисса еще раз взглянула на фотографию Ворот Севенн, которая привлекла ее внимание во время первого визита. «Полагаю, эта вам больше всего нравится?»
Мадам Гебрек кивнула. «Думаю, это лучший вариант. Вы согласны?»
«Да, это превосходно». Мелисса вгляделась в дату, выгравированную в углу. «1944 год — позже остальных».
«Да. Те картины наверху он написал для себя. А эту — специально для меня».
«Интересно, почему он не подписал ни одного из них?»
После недолгого молчания мадам Гебрек указала на угол холста и тихо произнесла: «Этот маленький символ рядом с датой — это была его „подпись“».
«Он подписывал все свои картины именно так?»
'Да.'
«Похоже на шнурок от жалюзи», — заметила Мелисса. В ответ на недоуменный взгляд мадам Гебрек она изобразила, как опускает рулонную штору, но улыбки в ответ не последовало. Опасаясь, что допустила оплошность, она взглянула на часы. «Мадам, мне пора уходить. Я договорилась встретиться с друзьями на ужин».
«Я благодарна вам за то, что вы пришли». Мадам Гебрек замялась, словно хотела сказать что-то еще, но не знала, как это сформулировать или как это будет воспринято. В своей неуверенности она повернулась и повозилась с выключателем, управляющим светом над картиной. «Художник… он был мне очень дорог», — прошептала она.
«Я так и предполагала», — пробормотала Мелисса, теперь стыдясь своей легкомысленности.
«Он принес мне… на короткое время… огромное счастье».
Не сумев придумать подходящий ответ, Мелисса протянула руку. «До свидания, мадам, и еще раз спасибо», — сказала она, и ее голос внезапно стал хриплым.
«Это я благодарю тебя. Иди, я открою тебе ворота».
Отъезжая, Мелисса услышала лязг металла о металл — звук того, как мадам Гебрек заперлась в своем уединенном мире.
Глава 21
Мелисса с большим облегчением заметила машину Джека Хаммонда, припаркованную возлегостиницы , и ее облегчение усилилось, когда она увидела его сидящим в одиночестве на террасе, с бокалом «Стеллы Артуа» в одной руке и книгой в другой. Он был так поглощен чтением, что не заметил ее, пока она не села в кресло рядом с ним.
Он поприветствовал её с радостной улыбкой. «Привет, Мелисса, у меня твоя книга». Он показал ей её экземпляр «Бурной истории Севенн» . «Айрис подумала, что она меня развлечёт — у неё отличное чувство юмора! Ты ведь не против, правда?»
«Конечно, нет. Я впечатлен тем, насколько хорошо вы владеете французским».
«На самом деле нет», — признался он. «Я просто смотрю фотографии. Вас случайно ничего не зацепило на этой?»
«Честно говоря, я почти не просматривал ни одну из них. Меня больше интересовал текст».
Книга была открыта на развороте с фотографиями; Джек указал на фотографию молодого человека с высоким лбом и густыми волнистыми волосами. «Вот этот. А я тут забываю о приличиях. Хотите чего-нибудь выпить?»
«Спасибо, я бы с удовольствием такую выпила». Устало она указала на пустую бутылку на столе. Пока Джек ловила взгляд одной из девушек Готье, суетящихся на заднем плане, она искала надпись внизу страницы. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы связать картинку с именем: Юлиус Эйхе.
«Немного похожа на юного Эрдла, не правда ли?» — сказал Джек, заглядывая ей через плечо.
Мелисса просматривала остальные фотографии и сопоставляла их с именами. «Думаю, они перепутали пару из них», — сказала она после недолгой паузы.
«Почему вы так считаете?»
«Посмотри на этот». Она показала ему портрет мужчины с массивными чертами лица и глубоко посаженными глазами.
«Похож на Рудольфа Гесса», — прокомментировал Джек. «А как насчет него?»
«Согласно книге, это пастор Генрих Эрдле».
Джек нахмурился. «Какой-то родственник молодого любовника Роуз?»
«Его дядя. Я выведала это у него сегодня днем», — повторила Мелисса их разговор. «Думаю, это тот, — она постучала указательным пальцем по фотографии, которая привлекла внимание Джека, — Генрих Эрдле. Согласна, есть сходство».
«Вы думаете, этот зловеще выглядящий персонаж — Юлиус Эйхе?»
«Он больше похож на шпиона, чем на почтенного священника, не правда ли? — и наоборот?»
«Ммм… возможно. Нельзя всегда полагаться на внешность. Вы говорите, что Эйхе предал дядю Генриха гестапо?»