Чтение онлайн

— Какой у вас большой дом! Это ваш собственный? — храбро спрашивал он у неё.

— Yes… Да… Да… Он наш… — конфузясь, отвечала Нелли, вся закрасневшись.

Она привыкла говорить по-английски и по-французски, и по-русски говорила с некоторым трудом.

— У нас тоже большой дом в деревне… У нас большая деревня, отличная, — хвастался Алёша. — Княжна глядела на него в полном недоумении своими огромными светлыми глазами. — А какой сад у нас прекрасный, если б вы видели! Десятин десять, до самого пруда… — продолжал хвастаться Алёша. — А у вас есть сад?

— Да… Да… Есть… Does he speak of the garden, mistriss Car? — боязливо обратилась она к своей англичанке.

— Yes, my dear… But you must answer in russian, — спокойно заметила седая англичанка.

Князь и княгиня пришли в комнату и с ласковыми улыбками ходили вокруг стола, приглашая есть побольше. Мне казалось, что они смотрят на нас, как зрители на театральное представление, что мы играем такую унизительную роль, как те людоеды-дикари, которых показывали у нас в Шишах, в балагане Троицкой ярмарки, по двадцать копеек за вход. «А это дурачьё, как нарочно, жрёт себе за обе скулы, только челюсти трещат! — молча сердился я в глубине души. — Не понимают, что это стыдно, что все эти надутые княжата в душе своей смеются над нами и воображают, что мы никогда этого не видали! И эта свинья Троянский тоже жрёт себе, как маленький… И не конфузится совсем».

После «dinette» нас перевели в другую комнату, где тоже стоял один длинный стол. Но он был уставлен не сластями, а просто чудесами света!

Я положительно обомлел при взгляде на него. Как ни было взъерошено против неприветливых княжат мальчишеское самолюбие, но тут я всё забыл… Только сказочная фея могла собрать такие восхитительные, такие пленявшие меня вещи посредине этого волшебного стола. Чего только тут не было! Тут стоял раскрытый ящик красного дерева с медною отделкою, полный ослепительно ярких красок, фарфоровых блюдечек, бархатистых кисточек… Тут сверкали невообразимо чудными переплётами разные альбомы и книги, тут торжественно высились роскошные чернильные приборы на мраморных и малахитовых поддонниках, тут даже сияли, будто центральное солнце всех этих изумительных сокровищ, настоящие золотые часы с эмалью в распахнутом бархатном футляре…

Но для чего же всё это? Кому предназначены все эти прелести, от одной мысли о которых голова блаженно кружится?

Кругом стола разложены таблицы лото и ящик с шашками лото уже стоит наготове. Да, не может быть сомнения, что все эти богатства ожидают нас, никого другого… Это выигрыш в лото… Только какому счастливчику придётся воспользоваться ими, — вот жгучий вопрос.

Весь остальной вечер потонул в впечатлениях этой дух захватывавшей игры. Я горел жаждою счастливого выигрыша, как азартный игрок на рулетке в Монте-Карло. Да и все мы были донельзя возбуждены соблазнами, щедро расставленными перед нашими глазами. Часы достались, как нарочно, Арбузову, самому противному из нас. Я этим кровно огорчился, хотя, конечно, молчал. Я был почему-то глубоко убеждён, что верховная справедливость непременно должна была вручить это достойное украшение никому иному, как моему Алёше, умнейшему и добрейшему мальчику в целом мире. Ему, впрочем, достался ящик с красками, что стоило каких угодно часов. Мне французская книга с картинками, иллюстрированные сказки Перро в великолепном переплёте. Это было такое украшение нашей тощей библиотеки, приобретавшейся сообща всеми братьями на остатки тощей казны нашей, и хранившейся в домашнем сундуке нашем в подвале цейхгауза, что сердце моё заранее замирало восторгом, когда я представлял себе изумление и радость старших братьев при виде этого неожиданно свалившегося сокровища.

Все мы ушли от князя в настроении какого-то счастливого сновидения, словно действительно побывали в чертогах благодетельной феи. Каждый уносил и вещественные следы этой сладкой фантастической грёзы, где на нас сыпались, будто из волшебного рога изобилия, всякие таинственные дары в виде карманов, набитых сластями, в виде драгоценных нам выигрышей, которые мы несли, тщательно увязанные в бумагу, осторожно и благоговейно.

Был у нас и другой начальник, самый главный, как все говорили, но уже не князь, а генерал. Кто-то из старцев пансиона уверил нас, будто он может сослать в Сибирь самого директора, и мы, разумеется, чувствовали к нему таинственный ужас, хотя никогда не видали его вблизи.

Генерал этот начальствовал не над одною нашею гимназиею, но, должно быть, и над всем городом, и, должно быть, всех мог сослать в Сибирь, как и нашего директора. Когда он неистово проносился по улице в санях, запряжённых парою серых рысаков, в развевающейся по ветру генеральской шинели и таком же грозно развевающемся пёстром султане на медной каске, обдавая прохожих мелкою дробью снеговой пыли, заставляя испуганно сворачивать направо и налево встречающиеся экипажи и низко кланяться стоявших у своих лавок купцов, — он производил на меня впечатление гремящей колесницы Ильи пророка, посылающей молнии на грешную землю. Я не сомневался, что это он мчится так поспешно карать и казнить кого-нибудь…

Он нередко проезжал и мимо нашей гимназии, и всегда устремлял на окна второго этажа, где был пансион, свой грозный взор; только тогда и могли разглядеть сколько-нибудь хорошо его памятную мне до сих пор характерную фигуру, всю как-то приподнятую и ощетинившуюся, всю насквозь проникнутую неутолимою взыскательностью. Приподняты были высоко вверх его четырёхугольные плечи в скрытых под шинелью жирных эполетах, руки всегда упёрты калачиком в колена, кверху возносился медным пламенем и улетавшим вверх петушиным хвостом его сверкающий шлем; приподняты были над глазами, будто в вечном недоумении, густые чёрные брови; приподняты торчавшие вертикально по сторонам носа двумя чёрными хвостиками сердитые нафабренные усы. Даже чёрные коротенькие бакенбарды в виде двух узеньких котлеток, шедшие по тогдашней моде навстречу усам, и тоже немилосердно нафабренные, казалось, подтягивали с обеих сторон кверху, как узда голову лошади, всё строгое рябоватое лицо сурового генерала.

Фамилия этого генерала, кажется, была Лукошкин. Про него рассказывали у нас многие непочтительные анекдоты, но тем не менее трепетали его имени. По рассказам семиклассников, в университете он приказал отдать на съедение больничным коровам огромный гербарий, занимавший три комнаты, и, по мнению генерала, бесполезно засаривавший обёрточною бумагою и сушёным сеном такие чистые залы. На лекции профессора математики Мейера он будто бы искренно изумился, что студентов, словно каких-нибудь ветеринаров, учат «коническим сечениям», и даже осведомлялся у ректора, где, собственно, происходит это рассечение коней. Рассказывали также, будто бы он приказал никого не пускать в университетскую библиотеку, чтобы не топтать заново окрашенных полов, высказав при этом университетскому начальству основательную мысль, что у студентов и без того довольно всяких книг, и те дай бог перечесть за четыре года.

Но университет не очень занимал его. Его гораздо более интересовали мостовые и тротуары, а ещё больше — пожары. Он, кажется, и был в старое время главным полицмейстером в одной из столиц. Он замучил наших распущенных крутогорцев неутомимой борьбою за порядок. Чего-чего только он не требовал с них ради привития просвещённых обычаев Европы. Уж про мостовые и тротуары говорить нечего! Всё это чинилось и мелось самым тщательным манером. Бывало, если дворник прозевает, тянут на работу самого хозяина, какого-нибудь знаменитого купца. Но Лукошкин даже на крышах завёл тротуары своего рода. Крыши в то блаженное время большею частью были деревянные, так же, как и дома, так что пожары без всякого препятствия пожирали целые кварталы. И вот, по повелению грозного начальства, на всех многочисленных крышах города Крутогорска устроены были мостки, чтобы можно было ходить кругом, а на мостках этих уставлены огромные чаны с водою и с швабрами, чтобы окроплять крыши во время пожаров. Правда, чаны эти в первый же летний месяц порассохлись, и вода из них улетучилась в мировое пространство, а невежественные обыватели Крутогорска, раз свалившие с плеч ненавистную повинность, не воображали, конечно, лазить два раза в неделю на свои крыши, чтобы сбивать чаны и наполнять их по вёдрышку водою, так что в случае пожара самою первою и самою удобною пищею для огня являлись именно эти рассохшиеся чаны с швабрами и тесовые мостки, густо выкрашенные масляною краскою. Однако сердце бдительного начальства всё-таки искренно утешалось, что его заботами мирное жилище каждого городского обывателя снабжено эмблемою безопасности в виде всех этих кадок, одинаково выкрашенных зелёным, и устроенных по одному казённому образцу таких же зелёных мостков.

Лукошкин, надо отдать ему справедливость, не жалел себя в борьбе с пожарами и беспорядками всякого рода. На пожар он всегда являлся чуть не первый, и очень дорожил этим начальническим гонором.

— Как ты смел прислать за мной так поздно! — кричал он на полицмейстера, опоздав один раз на пожар.

— Помилуйте, ваше превосходительство! Как только огонь показался, сейчас же и полетел вестовой… Пока доехал, пока пошли разбудить ваше превосходительство… Вот и прошло время.

— Дурак! Так вперёд присылай ко мне сказать по крайней мере за полчаса до пожара! — решительно приказал генерал. Так рассказывал про него ходивший среди нас анекдот.

Странная насмешка судьбы. Лукошкин, всю жизнь отчаянно боровшийся против всякого рода беспорядков, неутомимо подвизавшийся за благоустроение и чистоту мостовых, дворов, помойных ям, можно сказать, живший и спавший с метлою в руках, — окончил впоследствии свою жизнь жертвою тех именно беспорядков и той именно помойной ямы, против которых так энергически ратовал, оборвавшись ночью в выгребную яму двора в той самой столице, где протекала наиболее блестящая эпоха его всё подчищавшей и всё муштровавшей деятельности.