Чтение онлайн

— Мой старший брат был жуткой занозой в заднице, — не понимая до конца, почему говорит об этом, но чувствуя острую потребность рассказать именно сейчас и именно ему, признал парень. — После того, как не стало отца, Стёпа столько крови нашей семье и городу попортил, что думать страшно. Город небольшой — считай, тот же Эпиркерк — все так или иначе друг друга знают или имеют общих знакомых, поэтому почти все были в курсе, что есть такой парень на свете, Степан Вороновский, которому на глаза лучше не попадаться, и есть у него брат, Максим, которого лучше не обижать.

Давид набрал в грудь воздуха — собирался что-то сказать, — но затем, закрыв рот, выдохнул и не произнёс ни звука.

— Я всю жизнь из кожи вон лез, чтобы доказать окружающим, какой я… «правильный»: олимпиады, соревнования, учёба, подготовка к институту, девушка приличная. А он из кожи вон лез, чтобы весь мир его ненавидел. Может, потому что он сам ненавидел весь мир и просто хотел взаимности, но это уже философия… Так вот: я, со всеми своими достижениями и заслугами, со всем своим прекрасным поведением, всю жизнь прожил с ощущением, что круче и лучше Стёпки мне не стать никогда. Я, может, поэтому и уехать хотел куда-нибудь подальше, в столицу, например — чтобы выйти из его тени.

По мере того, как он говорил, сперва погружённый в самоедство Давид постепенно поворачивал к собеседнику голову.

— Глупо, скажешь? Сам знаю. Где была его жизнь — почти на дне, с такими же отморозками и наркоманами — и где была моя — с классной девушкой, с учёбой, с медалями… А я всю жизнь считал себя по сравнению с ним… недостаточным.

Внешне студент сохранил неподвижность. Чуткий радар Путника же уловил его внутреннюю дрожь — последнее слово ужалило особенно больно.

— Стёпа жил так, как хотел, ни на кого не оборачиваясь и ничьей любви не заслуживая. А я заслуживал любовь постоянно. И иногда мне становилось обидно: почему он не старается, а я должен?.. Но это случалось так редко, что не имело смысла. В моих глазах он всегда был целостным, а мне до его совершенства постоянно не хватало: то оценки не так хороши, как должны были быть, то в спорте неудача, то в отношениях ссора, то просто… характер не такой стойкий. Я видел сплошные недостатки и просто не в силах был их исправить. А что самое глупое — я и сейчас так продолжаю считать. Я, может быть, поэтому к Захарии в подмастерья и набивался — чтобы рядом был кто-то… не знаю, недостижимый. Почему, кстати, не причина? Все меня спрашивали, куда я лезу и на кой-хрен нужны такие проблемы, и раньше я не знал, что ответить — теперь буду так и говорить: «Мне нужен человек, возле которого я всегда буду „недостаточным„… Мой брат жил как дурак и как дурак погиб, а я всё продолжал и продолжал где-то в душе на него ровняться, как будто ничему меня жизнь не учила.

Давид молчал.

— И вот что интересно: поговорил я с тобой немного, послушал всю эту… ну, не ересь, конечно, но… всё это нагромождение правил дворянских, короче, и понял, что ты же в точно такой же жопе. Что тебе тоже нужно без конца всем этим стандартам соответствовать, как заводной кукле: заряжают тебя ключиком, а ты прыгаешь, пляшешь, играешь в эти игры, которые даже не сам придумал и в которые даже и играть-то изначально не планировал, и конца-края этому беспросветному пиздецу не видно. Только я бы походил немного к терапевту, поработал бы над своими комплексами и освободился, наконец, а у тебя-то и шанса на побег нет, походу — со всех сторон обложен… Может, это я сейчас как-то грубо выражаюсь, ты уж прости, но как человек, во все эти хитросплетения не посвящённый, могу прямо сказать: жизнь в таком напряжении лично я бы не потянул однозначно.

Перебивать или возражать Агнеотис не собирался.

— Ты мне с самого начала особо не понравился. Без обид. Но чем дольше мы разговариваем, тем меньше у меня к твоему поведению вопросов… Только реально, чел, постарайся больше без оскорблений… Не знаю, может, я ошибаюсь, — пожал плечами Путник, снова заинтересовавшись дыркой в мыске. Обращать внимание на спонтанную откровенность, ему, вообще-то, не свойственную, Макс не стал. — Практика показывает, что я в последнее время довольно часто промахиваюсь в своих… умозаключениях. Но Стёпка меня всегда учил быть честными с собой: «если хочешь что-то сказать — говори»; «говори то, что думаешь»; «говори то, что должен сказать, только тому, кому это следует сказать»… Всё в таком духе. Так что вот. Говорю.

— Если следовать эдаким наставлениям, у тебя никакой репутации не останется, — резонно, но с заметно потеплевшей интонацией заметил Давид слегка осипшим голосом.

Максу потребовалось несколько секунд, чтобы, сообразив, затем усмехнуться и выдать:

— Ну так у меня какое сословие-то — мне можно.

Парни переглянулись. После чего, стараясь придать этому как можно меньше значения, сдержанно рассмеялись каждый в свою сторону. Напряжение, копившееся по капле у Максима в груди, отпустило, и ощущение это было похоже на тяжёлый камень, привязанный к ноге, от которого ему хватило ума перерезать верёвку — на смену поганому чувству пришли долгожданная лёгкость и приятная пустота.

— Кажется, ты упоминал, что мы недостаточно близки, чтобы изливать друг другу душу, — студент напомнил об этом осторожно и постарался вложить в тон как можно меньше колкости, дабы ненароком не спугнуть едва-едва открывшегося ему Путника. — Что изменилось, если позволишь спросить?

— Ничего конкретного, — юноша расслабленно пожал плечами. — Я просто начал чуть лучше тебя понимать. Мы на прежнем уровне доверия, если что.

— Вот как?

— Конечно. Ваши дворянские заморочки — без обид — кого угодно бы с ума свели, так что ты для выживающего в таких жёстких условиях ещё вполне вменяемый. Да и… Я говорил уже: если бы я куда-то хотел попасть целый год и жопу рвал, а потом вместо меня взяли какого-то левого типа, я бы тоже взбесился. Так что теперь ситуация прояснилась и вопросов к тебе я больше не имею, Агнеотис.

— Правда?

Давид напряжённо приподнялся с лавочки, но тут же поудобнее уселся, полностью развернув к собеседнику корпус.

— Это значит, ты прощаешь меня?

— Вроде того. Но предупреждаю: попробуй только ещё раз назвать меня грязью, и…

— Понял, понял! — Давид поднял ладони в капитулирующем жесте. — Никогда впредь, клянусь честью. Мне чудовищно неловко, Максимус, что я вообще позволил себе подобные выражения. Впредь никогда!

Какое-то время, достаточно продолжительное, они поддерживали первую в их разговоре приятную паузу и молча наслаждались тишиной надвигающейся на Эпиркерк ночи. Сумрак медленно полз по улицам и проулкам, обволакивая собой лужайку, крыльцо, и, когда последние жёлтые оттенки исчезли с неба, над головами юношей вспыхнул в фонаре на фасаде сине-фиолетовый огонёк. Мягкое слабое свечение растеклось по их плечам и затылкам, но дальше края веранды его слабый свет не доставал — впрочем, этого и не требовалось.

— Ладно, возвращаемся к теме, если ты ещё не потерял желание рассказать о вашем обществе, — вспомнив, с чего начался этот странный эпизод откровенности, снова повернул голову к Агнеотису Максим. — Итак, когда Айгольд возьмёт кого-нибудь замуж, эта женщина и их общие дети станут августейшими особами, но её родители, бабушки-дедушки и так далее — нет. Верно?

Давид кивнул.

— Первой и основной причиной этого решения всегда была, разумеется, «кровь Богов»… Полагаю, ты слышал об этом что-нибудь прежде… Максимус?

«Максимус» неожиданно для самого себя на этом месте диалога провалился в пустоту. Словосочетание «кровь Богов» — услышанное им в Цельде, безусловно, впервые — внезапно показалось до мурашек знакомым — единственная загвоздка заключалась в том, что он никак не мог вспомнить, где же натыкался на него раньше. Что-то необъяснимо знакомое, но откуда он знает, кто мог об этом рассказать?.. Копошась в ворохе воспоминаний, он рыл вглубь памяти так рьяно, что, кажется, не на шутку встревожил школяра своим отрешённым видом и потухшим взглядом, но стоило ему лишь на миг отвлечься от раскопок, как загадочная фраза всплыла сама собой, чем изумила Путника едва не до потери речи.