Чтение онлайн

— Прошу вас, госпожа Агнеотис, я ненавижу, когда из меня пытаются сделать идиота, — попытка сгладить углы только сильнее раззадорила скверное настроение колдуна, но речь его сменилась на вежливую и ровную обратно пропорционально внутренней злобе. — Впрочем, я могу сделать вид, что верю каждому вашему слову, если вам так будет удобно. Остановимся на том, что каждый из вас должен с этого момента относиться к посылке от преступника так же, как относится господин Давид: предельно ответственно и серьёзно. Попытка убить вас, мадам Ровен, повторится — это вопрос времени, и я не могу гарантировать, что в следующий раз вам повезёт и ваш сын окажется поблизости, чтобы её предотвратить.

Выждав приличное количество секунд, чтобы убедиться — смысл его эмоционального пролога дошёл до Агнеотисов одинаково ясно — Захария махнул рукой куда-то в угол. Из темноты прискакал ещё один стул — и после того, как Эйн, старательно подавляя раздражение, опустился на него рядом с женой, чародей беспокойно взялся за перо.

— Какую конкретно информацию о наших беседах до вас довёл господин Давид? — что-либо записывать, вопреки ожиданиям, он не планировал: писчий инструмент тут же завертелся в костлявых пальцах, выступая, видимо, в роли игрушки-антистресса. — Кратко. Проведём сверку, после чего юноши смогут нас покинуть.

— Давид рассказал, что принёс вам посылку, адресованную моей жене, — ловко контролируя интонации и ни единым звуком не показывая истинных эмоций, пояснил глава рода Агнеотисов. — Что внутри была проклятая вещь и что вы сперва ходили с этой вещью во дворец к магистрам Света и магистру Реки, а сегодня посетили Совет королевского Круга.

— Хорошо. Ещё?

— Также он рассказал, что получил от вас защитный амулет.

— Вы его носите? — змеиные глаза Захарии пристально посмотрели на мадам Ровен.

Ни мускулом не дрогнуло светлое лицо с россыпью светло-рыжих веснушек: женщина без лишних объяснений слегка отогнула кружевной воротничок лёгкого чёрного платья — отогнула с достоинством и естественной статностью, которых Максим не смог разглядеть в подчёркнуто-властных движениях Эйна — и вытащила за тонкий шнурок из оленьей кожи знакомую парню серебряную монету, покрытую узором нечитаемых без микроскопа геометрических фигур.

— Первая приятная новость за день.

Чародей поднялся на ноги и отошёл к комоду, где в разноцветных бархатных мешочках хранились не обработанные пока магией ювелирные безделушки. Почти не глядя сунув руку во второй выдвижной ящичек справа, он извлёк особенно маленький кулёк, вернулся к рабочему столу и мягко уложил его возле себя.

— Догадываетесь, что внутри? — на всякий случай уточнил колдун, не сводя с Эйна взгляда.

— Догадываюсь, — мужчина поджал губы. — Давид рассказал мне и об этом.

— Теперь, когда диалог ведут уже взрослые люди, обязан уточнить: устраивают ли вашу семью условия, на которых господин Давид заключил со мной сделку?

— Нам хотелось бы вернуть перстень его законному владельцу, — густые причёсанные брови старшего Агнеотиса плавно сдвинулись к переносице, и когда речь зашла о предмете договора, в его звучном и низком голосе наконец прорезались нотки истинного эмоционального состояния. Если верить реакции Давида и тому, как плавно и красноречиво вжалась в его широкие плечи рыжая голова, отец принятого решения, мягко говоря, не одобрил. — Эта вещь — родовая реликвия, передающаяся по мужской линии от деда внуку, и ей не следует оставаться где бы то ни было или разделяться со своим хозяином. Однако, — лицо Эйна заметно ожесточилось, — Очевидно, раз она в принципе оказалась в вашем распоряжении, полагаю, Давид ещё не готов…

— Отец…

— …к владению родовым достоянием, именем и честью, равно как и к наследству нашей ветви в полном смысле этого слова, — жёстче и на удивление тише закончил мужчина, отрезав сыну путь оправдания. — Следовательно, теперь это уже не имеет значения, и вы можете оставить перстень в качестве залога, если вам так будет угодно, до момента, пока его законный владелец не докажет, что имеет на него права.

Захария всё тем же пристальным взглядом посмотрел на окаменевшего за отцовской спиной школяра. Несчастный, предпринявший попытку объясниться и не получивший такой роскоши, побледнел как полотно — его напряжённая поза, поднятые плечи, пригвождённый к полу взгляд и сжатые кулаки отражали всю степень собственного бессилия и бессмысленной злости отчаяния.

— Господин Давид, полагаю, рассказал вам, что это я выбрал объект гарантии — и забрал его прежде, чем получил согласие.

Эйн на миг замер — судя по всему, этой информацией он прежде не располагал.

— Я размышлял о том, что ещё мог бы сделать простой студент третьего курса, когда на кону стояла жизнь горячо любимой матери, — даже не стараясь изобразить диалог с самим собой правдоподобно, тихо рассуждал вслух колдун, направив взгляд теперь куда-то в пустоту, — Когда несовершеннолетие не позволило пользоваться счетами семьи, личные сбережения уже расписаны на годы обучения в Академии вперёд, а родители не пожелали заняться вопросом собственной безопасности — все обстоятельства вынуждали юное дарование действовать самостоятельно, принимая ответственность взрослых на свои хрупкие плечи, которую ему не пришлось бы принимать, если бы этим потрудился озаботиться клан… К тому же, разве молодой юноша мог возразить магистру Захарии, убийце, чья дурная слава идёт далеко вперёд него, бесчеловечному палачу, почти что чудовищу во плоти. Прямо-таки сделка с дьяволом получалась, не иначе… Впрочем, — он легонько хлопнул ладонью по столу, — Не мне судить о методах воспитания и регулировке подобных вопросов внутри древних чародейских кланов, к коим я не имею никакого отношения. Как пожелаете.

Когтистая рука легко сгребла в кулак бархатный мешочек, и стоило магу только начать подниматься с кресла, Эйн вежливым жестом его остановил.

— Несмотря на поступок Давида, я, пожалуй, хотел бы узнать… об альтернативных способах регулирования данного вопроса. Если вы не возражаете, — держа лицо, аккуратно сказал мужчина.

Мельком брошенный взгляд на студента подтвердил предположение: Давид едва не прослезился от счастья, пока не видит отец.

— Мог бы, — равнодушно кивнул Захария. — Но сперва молодые люди удалятся во двор.

Темнело в городе быстро — примерно так же быстро, как закончилась информативная часть вечерней встречи для Давида и Макса. Стоило им обоим перешагнуть невысокий порожек и оказаться на крыльце, дверь за ними мягко затворилась, как ножом отрезав начало более серьёзного и предметного разговора внутри, и парни, замерев в нерешительности спиной к особняку, оставаясь какое-то время неподвижными, не поворачиваясь и не произнеся ни слова, только через несколько секунд заметили, насколько одинаково внимательно стараются прислушаться — не просочится ли сквозь Оглушающий щит хоть какое-нибудь словечко. Синхронность принятого решения смутила обоих, и недавние соперники, переглянувшись, поспешили отвернуться каждый в свою сторону.

О, как ненавидел Максим это чувство в детстве! Когда тебя вот так безапелляционно выставляют за порог «прогуляться», потому что считают, что эти разговоры «не для маленьких» и что при них тебе ни в коем случае нельзя присутствовать! Хотя это было давно, хотя после смерти отца оба брата Вороновских в одночасье стали достаточно взрослыми для обсуждений подобного рода, хотя парень уже много лет не сталкивался с жестоким «пойди погуляй», ассоциация всплыла сама собой и больно ударила по забытой микроскопической травме. Если, конечно, это вообще можно было назвать травмой — так, скорее, всюду следующее за тобой неуловимое ощущение собственной неполноценности. В детстве Макса подобные ситуации возмущали: ему казалось чудовищно несправедливым вот так делить людей на «достойных» и «недостойных» (а именно «достоинство» всплыло почему-то в его неокрепшем сознании как основная причина выгнать ребёнка с кухни и отправить играть в спальню). Он считал себя человеком достаточно вменяемым, чтобы понять обсуждаемую тему — и даже дать вполне разумные комментарии… Наверное, именно из-за них его до таких бесед и не допускали.

Теперь юноша снова почувствовал себя пятилетним мальчиком, к которому относятся со снисхождением, присущим людям более старшего возраста. Мимолётного взгляда, брошенного на профиль Давида, оказалось достаточно, чтобы стало ясно: Агнеотис его негодование разделяет.

Впрочем, было и ещё кое-что, что беспокоило Максима в эту минуту. О чём, простите, им разговаривать — и, что ещё важнее, как долго? Да, Давид принёс свои якобы искренние извинения, а Макс якобы не менее искренне спустил стычку на тормозах — казалось бы, топор войны зарыт, живите и радуйтесь, изображая дружелюбие в те (не такие уж и редкие, к сожалению) моменты, когда судьба и обстоятельства вынуждают присутствовать в обозримой близости друг от друга. Вот только даже если Давид и принёс свои извинения по-настоящему искренне, даже если он и по-настоящему раскаивался за то, что на ровном месте вспылил и обвинил в собственных неудачах другого человека, то вот молодой Путник ему этого точно так просто не забыл и не забудет. Да и кого, господи боже, он пытался обмануть? Утренний диалог едва не перетёк в старый-добрый мордобой, настолько глубоко взбудоражил обоих; поведение Агнеотиса Максим расценивал как категорически неприемлемое, а на такой тип личности, как выяснилось, и вовсе, похоже, страдал аллергией — ему теперь следовало приложить немало усилий, чтобы вести себя прилично и не отбрасывать на сомнительную репутацию «убийцы» Захарии ещё более мрачную тень «дрянного наставника».