Чтение онлайн

Интересно, он тогда так же сомневался, как я сейчас? Скорее всего. Когда сталкиваешься с подобными обещаниями, начинаешь лучше понимать тех, кому сам что-то гарантировал.

— Как… — Давид вновь тактично покашлял. — Как я уже сказал, моё поведение было… неподобающим. Ты гость в нашем мире, Максимус, а хозяева всегда должны принимать гостей радушно и от всего сердца. Мне жаль, что я с этой задачей не справился. И хотя моя ошибка непростительна, я намерен предпринять попытку сгладить неприятное впечатление о себе — и даже смею надеяться, что ты сможешь однажды принять моё раскаяние. Как бы ни было мне тяжело говорить об этом, я вынужден признать, что был ослеплён… — он прикусил губу. — Да. Ты и здесь показал прозорливость. Был ослеплён завистью. Это правда. И хотя сейчас ты, смею предположить, задаёшься вопросом, неужели это не было для меня очевидно с самого начала…

Честно говоря, мне вообще пофиг.

— Ответ «нет». Не было, — голос школяра зазвучал твёрже. — Мне неведомо, помнишь ли ты, но наша первая встреча состоялась за день до того, как господин магистр признал тебя своим подмастерьем. Для меня… день нашей первой встречи был особенно неприятен по той причине, что я в очередной раз приходил к нему на поклон и в очередной раз получил отказ — гораздо более суровый и жестокий, чем прежде. Уже тогда я подозревал, чем может быть вызвана эта особенная жёсткость, уже тогда всерьёз обеспокоился, но… Ты сидел на дороге, обнимая свою несуразную поклажу, на жалком свёртке одежды, твой взгляд сверлил дом господина магистра с ненавистью и нетерпением…

— Нормальная толстовка, — буркнул Макс, насупившись. — Чего сразу жалкая-то…

— …которых не может испытывать человек образованный и достойный, а после стражники уволокли тебя на моих глазах в казематы, и я малодушно понадеялся: этого окажется достаточно, чтобы господин магистр отверг твою странную кандидатуру. Чтобы снова допустил вероятность взять на службу меня и присмотрелся внимательнее. Это… очередное низменное чувство в коллекции, за которое мне искренне неловко, стало первым в веренице низменных чувств, связанных с твоим появлением. В тот день я ошибочно посчитал человека на тротуаре неважным, произошедшим из низшего сословия, не имеющим ни культуры, ни чести, без рода и достоинства.

— Ну, тут ты прав, — без особого желания признал Максим, и его слова вновь выбили Давида из равновесия своей прямолинейностью. — Ни о каком достоинстве тогда и речи не шло, конечно.

— О-однако… сегодня утром ты проявил истинное мужество и благородство, изобразив прощение моему поведению, чтобы не порочить мою честь перед Кцолом сильнее, чем её опорочил я сам… И теперь я вижу как никогда ясно, что на деле ты меня, разумеется, не простил.

Агнеотис смущённо улыбнулся и вдруг, поймав себя на этой улыбке, отвёл сосредоточенный взгляд и замолчал. Первоначальная задумка незаметно для него самого стала оборачиваться совсем не тем, чего планировал добиться Давид: вскрытие гнойников его души и откровенность должны были расслабить и умаслить Путника, но вместо этого удивительно легче становилось ему самому, хотя никогда прежде школяр не замечал за собой склонности вот так рассказывать первому встречному о своих грехах и при том ещё и достигать таким образом… внутреннего удовлетворения?

— Раз уж у нас откровенный разговор, — Макс недовольно повёл плечом: непривычная слуху простого парня с Автозаводской улицы речь, которую он только что имел удовольствие прослушать, его слегка коробила, — Не простил. А даже если через какое-то время прощу, вряд ли когда-нибудь забуду.

— Об этом я просить не смею, — понуро и понимающе покивал Давид. — Единственное, что сейчас имеет значение для меня, Максимус — шанс объясниться: я не посмею настойчиво предлагать дружбу, ибо осознаю, что успел за время нашего непродолжительного знакомства показать самые непростительные и порочные стороны своей личности — завистливость и вспыльчивость, которым не место в характере чистокровного мага и дворянина.

Ещё бы ты в друзья набивался!

— Однако я понимаю и то, что мне сперва необходимо рассказать обо всём от начала и до конца. Быть может, если ты выслушаешь причины моего отвратительного поведения — и я, конечно же, не хочу оправдаться, лишь стремлюсь… закрыть некоторые белые пятна, — быть может, тогда ты сможешь хотя бы простить меня от чистого сердца, и начало нашего знакомства не будет более тяготить меня.

— Переходи к сути, пожалуйста, — нервно зачесался Максим.

— Да, конечно… Конечно. Дело в том, что, полагаю, ты не знаком ещё с дворянством Эпиршира и имеешь пока весьма смутное представление о наших принципах и правилах — равно как и правилах мещанства и других сословий, к одному из которых причислен каждый гражданин нашего королевства. А именно на этих представлениях выращены абсолютно все дворяне и именно эти представления сыграли со мной злую шутку в день нашей первой встречи — и, к слову будет сказано, сыграли не менее злую шутку с тобой, когда Жан Манценер подверг тебя заклятию…

— О, да, — Путник рефлекторно прикоснулся пальцами к затылку, но тут же почувствовал острое покалывание в раненой проклятым браслетом руке и опустил её обратно на колено. — Смешная шутка вышла, обхохочешься.

— И я, и Жан стали жертвами собственной недальновидности, Максимус, — Давид слегка наклонил голову на бок: реакцию собеседника на болевые ощущения в ладони он заметил сразу и теперь следил за его действиями с особенным вниманием. — Нас с раннего детства обучали строжайшим стандартам поведения, этикета и, уж прости, внешнего облачения — по одному лишь кафтану любой дворянин сможет безошибочно определить, каким состоянием владеет и к какому сословию относится его носитель. Сидеть же посреди улицы на тротуаре в сознании дворянина могут только бездомные и нищие люди, люди низшего сорта — и то, что и я, и Жан обратили на сие проявление больше внимания, чем на всё остальное, и по одному этому фактору сложили о тебе определённое мнение, было непозволительной ошибкой. Я искренне сожалею об этой ошибке — и, уверен, Жан сожалеет не меньше.

— Ещё бы, — не удержался от язвительной реплики Макс, — Люди вообще быстро учатся раскаянию, когда им кто-нибудь ломает нос.

— Весьма… точное умозаключение, — тем не менее, Агнеотис поморщился. — Хотя и довольно… жёсткое.

— Ещё раз повторяю: я не сторонник насилия, — нахмурился Путник, повернувшись к нему в полкорпуса. — Мне просто очень сильно не нравятся оборзевшие пацаны, не умеющие отвечать за свои слова. Господи боже, я разговариваю как Стёпа… Слушай: этот твой Жан сначала прилюдно меня несколько раз весьма витиевато оскорбил — на ровном месте, на секунду, я ему вообще ничего плохого не сделал. Что-то там про «зловонный язык» и «жалких червей» — не так уж далеко от тебя ушёл, кстати. Потом приказал на колени перед ним встать — за одно это я имел право ему в жбан вдарить — и просить хрен пойми за что прощение. А потом едва не расплавил мне мозги этим своим… заклятием, как ты выразился. Хотя, напоминаю, я ему ничего не сделал. Мне как надо было отреагировать, по-твоему?

От ответа Давид предсказуемо воздержался.

— То, что он схлопотал по лицу, — Максим, впрочем, и не нуждался в его участии в этой части диалога, — Было закономерным результатом его, как ты выразился, ошибки. А если учесть, что я нанёс ему гораздо меньше вреда, чем он нанёс мне, пусть скажет спасибо — и пусть только попробует ещё раз прислать своего папашу разбираться.

— Господин Далан… приходил к тебе? — удивлённо приподнял брови студент: только теперь, в этом положении, бросилось в глаза, насколько идеальной они и ровной были формы.

Как у Дашки, — не смог не отметить Макс и сразу переключился на свои кроссовки.

— Не ко мне, про меня он тогда ещё не знал. К Захарии приходил.

Агнеотис ограничился лаконичным, но крайне многозначительным «ох».

— Ну вот да. Аккуратно поинтересовался, не Захария ли тот «Путник», который его сынишку отметелил… Надо было видеть лицо Мастера в тот момент, конечно.

— Смею предположить, господин магистр от души повеселился? — неуверенно произнёс школяр, с опаской заглянув собеседнику в глаза.