Чтение онлайн

Неделя до бала пролетела как одно мгновение — стремительное, яркое, наполненное предвкушением и той особенной, звенящей нервозностью, какая бывает только перед очень важными событиями.

Академия гудела, как растревоженный улей, и этот гул был слышен повсюду: в коридорах, где стайки девушек собирались у подоконников, разворачивая перед собой журналы мод и оживленно жестикулируя; в аудиториях, где даже самые прилежные студенты то и дело отвлекались от конспектов, чтобы обменяться многозначительными взглядами; в общей столовой, где за обедом обсуждались исключительно наряды, прически, украшения и стратегии приглашений на танец.

Парни, обычно небрежные и чуть насмешливые, теперь чистили парадные мундиры с таким усердием, будто от блеска пуговиц зависела их дальнейшая карьера, и репетировали перед зеркалами пригласительные фразы, шепотом проговаривая их снова и снова, чтобы не запнуться в решающий момент.

Даже преподаватели, казалось, поддались общему настроению и стали чуть снисходительнее. Профессор Вязель, известный своим занудством и привычкой задерживать студентов до последней секунды, вдруг отпустил нашу группу на полчаса раньше, сухо заметив, что «даже боевым магам иногда нужен отдых».

А декан Морган — тот самый Морган, который не улыбался даже по великим праздникам и чье ледяное выражение лица стало легендой среди студентов, — проходя мимо нас в коридоре, вдруг остановился, обвел притихшую толпу тяжелым взглядом и неожиданно пожелал всем хорошего вечера. Это было настолько шокирующе, что за его спиной повисла абсолютная тишина, а потом кто-то нервно хихикнул.

Я тоже готовилась. Готовилась так, как никогда прежде. У меня было платье — нежно-голубое, цвета весеннего неба, которое после дождя становится прозрачным и чистым, с серебряной вышивкой по подолу и рукавам, напоминавшей морозные узоры на стекле.

То самое платье, которое мать прислала из дома месяц назад в большой плоской коробке, переложенной папиросной бумагой и пахнущей лавандой. Оно висело в нашем шкафу, занимая почетное место, отдельно от повседневных мантий и учебных форм, и каждый раз, когда я открывала дверцу, чтобы достать книгу или плащ, мой взгляд падал на эту нежную голубизну, и в груди что-то сжималось.

Платье было красивым — мать знала толк в нарядах, в этом ей нельзя было отказать, — но каждый стежок этой вышивки, каждая серебряная нить напоминали мне о том, кем она хотела меня видеть. Идеальной леди. Безупречной, тихой, послушной. Украшением бала, а не его участницей. Будущей женой какого-нибудь аристократа, который оценит мою красоту и мое приданое, но никогда не спросит, чего хочу я сама. Но теперь это платье значило для меня совсем другое. Теперь я надену его для себя. И для него.

Сначала был бал в Академии — главное событие, к которому все готовились неделями, а некоторые и месяцами. А после — то, о чем я старалась не думать слишком много, потому что от этих мыслей сердце начинало биться с перебоями и дыхание становилось неровным. Бал в поместье ap'Шайнов. Родовом поместье.

Лайам пригласил меня лично — не запиской, не через Сесиль, не впроброс между лекциями, а по-настоящему. Он пришел после занятий, когда я собирала книги в сумку и думала о том, успею ли просмотреть конспект перед ужином, взял меня за руку — его пальцы были горячими и чуть влажными, и я поняла, что он волнуется, хотя по его лицу это было почти невозможно прочесть — и сказал, что его мать будет очень рада видеть меня среди гостей.

«Она уже считает тебя частью семьи», — добавил он с той самой улыбкой — чуть асимметричной, медленной, теплой, — от которой у меня всегда подкашивались колени и перехватывало дыхание. Я попыталась возразить, сказать, что это слишком, что мы еще даже не… Что мы даже не объявили о наших отношениях официально, что я не знакома с его матерью должным образом, что мне страшно, в конце концов.

Но он приложил палец к моим губам — легкое, почти невесомое прикосновение, от которого по коже побежали мурашки — и сказал: «Просто скажи „да“, Тайл». И я сказала «да». Конечно, сказала. Потому что не могла сказать ничего другого, когда он смотрел на меня так.

И вот он настал — день бала. День, которого я ждала и которого боялась, день, который должен был стать началом чего-то нового, прекрасного, головокружительного. Весенний воздух был теплым и густым, напоенным ароматом цветущих яблонь и первых распускающихся лилий.

Солнце клонилось к закату, раскрашивая небо в розовые и золотые оттенки, и длинные тени от старых дубов ложились на мощеные дорожки Академии узорными силуэтами. Большой зал был украшен магическими светильниками — крошечные шары света парили под высоким сводчатым потолком, словно стайка ручных светлячков, и их мягкое сияние отражалось в натертом до зеркального блеска паркете.

Оркестр уже настраивал инструменты — доносились обрывки мелодий, пробные аккорды, низкий гул виолончели и серебристые переливы арфы. Студенты собирались у входа, смеялись, поправляли наряды, обмахивались веерами. Воздух дрожал от возбуждения.

Я стояла у зеркала в нашей с Мирой комнате и смотрела на свое отражение, не узнавая его. Нежно-голубое платье струилось до пола мягкими волнами, при каждом движении вспыхивая серебром — вышивка была зачарованной, она реагировала на свет и на мои эмоции, сейчас мерцая сдержанно, но многообещающе. Тонкая талия была подчеркнута широким поясом с крошечными серебряными цветами, рукава-фонарики мягко спадали с плеч, открывая ключицы. Волосы, которые еще утром казались мне безнадежно непослушными, были уложены в мягкие волны, спускающиеся на спину и схваченные у висков тонкими серебряными заколками. На шее поблескивала цепочка с крошечным кулоном — подарок Миры на мой прошлый день рождения, простой, но изящный. Я нанесла немного румян на щеки, чуть тронула губы блеском и отступила на шаг, чтобы увидеть себя целиком. Я выглядела как леди. Как та идеальная леди, которую всегда хотела видеть моя мать. Но впервые в жизни — впервые по-настоящему — мне это нравилось.

Мира, которая уже надела свое платье — темно-зеленое, глубокого изумрудного оттенка, с дерзким вырезом на спине, спускавшимся почти до талии, и с разрезом на бедре, который она демонстрировала с видом победительницы, — присвистнула, когда я вышла из-за ширмы. Этот свист был настолько громким и восхищенным, что Архимед, сидевший у нее на плече и до этого дремавший, встрепенулся и недовольно угукнул.

— Ну все, Тайл, — заявила Мира, обходя меня по кругу с видом генерала, осматривающего поле боя. — Сегодня ты разобьешь пару десятков сердец. Минимум. Это я тебе как подруга говорю. Считай, что это медицинский прогноз. И одно из них — самое, замечу, крепкое и боевое — будет принадлежать очень конкретному боевому магу. С очень конкретной фамилией. И с очень конкретными намерениями.

— Я не собираюсь ничего разбивать, — ответила я, но голос мой прозвучал не очень уверенно. — Просто хочу хорошо провести время. Потанцевать. Послушать музыку. Это же просто бал.

— Ага, конечно. — Мира подмигнула мне с видом заговорщицы, и Архимед, ее фамильяр — маленький совенок с глазами цвета янтаря — угукнул с таким скептическим выражением, будто тоже мне не верил. — «Просто бал». Ты хоть сама себя слышишь? Ты идешь на бал с наследником рода ap'Шайнов, который смотрит на тебя так, будто ты — единственный источник магии во вселенной. Это не «просто бал». Это заявление. Это декларация. Это, если хочешь, политический акт.

Я закатила глаза, но внутри у меня все затрепетало. Потому что она была права. И я знала это.

Лайам ждал меня у входа в Большой зал. Он стоял, прислонившись плечом к колонне, и в тот момент, когда я увидела его, весь мир вокруг словно отодвинулся куда-то на периферию, потерял четкость, стал неважным. На нем был парадный мундир боевого факультета — черный, строгий, с серебряными эполетами и рядом значков, обозначавших его достижения в боевой магии.

Высокий воротник подчеркивал линию челюсти, манжеты были безукоризненно белыми, а волосы — обычно небрежно растрепанные — были уложены с той сдержанной элегантностью, которая дается только очень дорогим парикмахерам или очень хорошему вкусу. Он был красив. Нет, не так. Он был ослепителен. И когда он увидел меня, он замер. Абсолютно. Полностью. Так, как замирает человек, которого ударило молнией.