Чтение онлайн

Это было безумно. Это было вопиюще неправильно с точки зрения приличий, этикета, здравого смысла и всего того, чему меня учили с детства. Это было невозможно — мы были из разных миров, из разных семей, у нас были разные планы на жизнь. И мне было на это абсолютно, катастрофически, до искр из глаз наплевать. Потому что мне нравилось это. Мне нравился он. И это чувство было больше, чем все правила вместе взятые.

Не знаю, сколько прошло времени. Минута? Две? Целая вечность, спрессованная в одно мгновение? Я потеряла счет и не хотела его находить. Когда он наконец отстранился — с явной неохотой, с тихим, разочарованным стоном, который вибрацией прошел через все мое тело, — я все еще стояла, прижавшись спиной к шершавой коре, и не могла открыть глаза. Боялась, что если открою, то все исчезнет, окажется сном, миражом. Его дыхание было таким же сбивчивым, как мое, — рваным, частым, горячим, — и его лоб касался моего лба, а кончик его носа упирался в мой.

— Нам правда пора возвращаться, — прошептал он, и в его голосе прозвучало такое искреннее, такое глубокое сожаление, что у меня защемило сердце.

— Знаю, — ответила я.

Никто из нас не двинулся.

Прошло еще несколько долгих, мучительно-сладких, наполненных тишиной и дыханием мгновений, прежде чем мы наконец смогли отлепиться друг от друга. Лайам, не говоря ни слова, поправил мою шаль, которая сползла с плеча и готова была упасть на мокрую траву, — его пальцы на секунду задержались на моем плече, посылая новые разряды электричества по телу. А я, в свою очередь, попыталась пригладить его волосы — совершенно безнадежное занятие, потому что они все равно торчали во все стороны, делая его похожим на взлохмаченного, очаровательного мальчишку. Мы обменялись взглядами, и я увидела в его глазах то же самое, что чувствовала сама: радость, чистую, незамутненную, бьющую через край. Страх — перед тем, что это может закончиться. Надежду — на то, что это только начало. И что-то еще. Что-то большее. Что-то настоящее, глубокое, фундаментальное.

— Идем, — сказала я, решительно беря его за руку и переплетая наши пальцы. — Пока нас не хватились и не отправили поисковый отряд.

Мы вернулись в дом вместе, плечом к плечу, но у самой двери, ведущей в холл, он мягко, но настойчиво, отпустил мою ладонь. Правильно. Разумно. Безопасно. Никто не должен был знать. Пока. Это был наш секрет, наше общее сокровище, и я собиралась хранить его как зеницу ока.

Остаток вечера прошел для меня как в густом, вязком, разноцветном тумане. Я улыбалась, когда нужно было улыбаться, кивала, когда требовалась моя реакция, поддерживала светские беседы, отвечая односложно и невпопад, но все мои мысли, все мое сознание, все мое существо было далеко — в холодном осеннем саду, под голыми ветвями старой яблони, где Лайам ap'Шайн поцеловал меня так, что мой личный, внутренний мир перевернулся с ног на голову и встал на новое, правильное место. Корнелиус что-то самозабвенно вещал о своих связях в министерстве, леди Монтгомери задавала какие-то вопросы о моих успехах в Академии, моя мать бросала на меня многозначительные, полные немого вопроса и подозрения, взгляды, но я ничего не слышала и не воспринимала.

Я видела только его. Лайама. Он сидел напротив, в глубоком кожаном кресле у самого камина, небрежно закинув ногу на ногу, и смотрел на меня поверх края своей чайной чашки с той самой улыбкой, которая теперь, как я знала, принадлежала только мне. Только мне одной. И от этой мысли по моему телу разливалось тепло, с которым не мог сравниться ни один камин в мире.

Когда старинные напольные часы в холле глухо пробили полночь и гости наконец начали расходиться, я выдохнула с таким облегчением, будто с моих плеч сняли бетонную плиту. Монтгомери уехали первыми — слава всем богам, вместе взятым, — и Корнелиус на прощание склонился к моей руке в нарочито галантном поклоне и поцеловал ее — влажно, слюняво, отвратительно, оставив на коже мокрое пятно, которое я тут же захотела стереть. Он сказал, что «надеется на скорую, очень скорую встречу и продолжение столь приятного знакомства». Я ответила что-то вежливое, нейтральное, неразборчивое и забыла об этом через долю секунды.

Ap'Шайны, к моему тайному восторгу, задержались чуть дольше. Сесиль, младшая сестра Лайама, с которой мы успели подружиться за время их визита, обняла меня на прощание — крепко, по-дружески, — и, приблизив губы к моему уху, шепнула так, чтобы никто не слышал: «Он хороший мальчик, Тайл. Самый лучший. Не отпускай его. Никогда не отпускай, что бы ни случилось».

Я покраснела до корней волос и не нашлась, что ответить, лишь нервно сглотнула. Леди ap'Шайн — величественная, элегантная, с пронзительным взглядом, — улыбнулась мне, и на этот раз ее улыбка была теплой, почти материнской. Она сказала, что будет искренне рада видеть меня в их доме снова. Лорд ap'Шайн — суровый, молчаливый мужчина, которого, казалось, ничем нельзя было пронять, — просто кивнул мне на прощание, но в его глазах, в глубине его стального взгляда, я увидела то, чего не ожидала: уважение. Настоящее, неподдельное уважение.

Лайам ушел последним. Он пожал руку моему отцу — крепко, по-мужски. С галантным полупоклоном поцеловал руку моей матери — та просто расцвела на глазах, готовая лопнуть от гордости и счастья. И на одну, всего на одну долгую, бесконечную секунду, задержал мою ладонь в своей. Его пальцы сжали мои — быстро, почти незаметно для посторонних глаз, но для меня это пожатие было громче любого крика.

— До завтра, Тайл, — сказал он тихо, одними губами.

— До завтра, ap'Шайн, — ответила я так же тихо.

Он ушел, растворился в ночной темноте, а я еще долго стояла в холле, обхватив себя руками за плечи, глядя на массивную, закрытую дубовую дверь, и чувствовала, как глубоко внутри, где-то под ребрами, разливается тепло. Тепло, которое не имело ничего общего с жаром камина, с горячим чаем или с шерстяным пледом. Это было тепло другого порядка. Тепло, у которого было имя. И это имя было — Лайам.

В общежитие Академии я вернулась далеко за полночь, пробираясь по темным коридорам как вор. Мира уже спала без задних ног, свернувшись калачиком и обняв подушку обеими руками, а ее фамильяр, огромный мохнатый кот Архимед, сидел на спинке ее кровати и смотрел на меня своими огромными, светящимися в темноте желтыми глазищами с выражением полного, абсолютного осуждения. Моя собственная Багира, полупрозрачная кошка-призрак, свернулась клубком в моих ногах, и ее эфемерная, призрачная шерсть мягко мерцала в лунном свете, льющемся из окна. Я тихо разделась, стараясь не шуметь, легла в свою холодную кровать и уставилась в белый потолок невидящим взглядом.

Сон не шел. Я все еще чувствовала его губы на своих, все еще ощущала фантомное давление его рук на своей талии, все еще слышала, как бьется его сердце — сильно, часто, в унисон с моим. Я все еще слышала его голос, который звучал в моей голове на повторе: «Потому что я здесь. И я никуда не уйду».

— Идиот, — прошептала я в темноту, в тишину, в пустоту.

Но улыбка, широкая, дурацкая, счастливая улыбка, которую я не могла ни сдержать, ни стереть с лица, говорила громче любых слов. Я не уточнила, кого именно имею в виду. Лайама, с его упрямством и способностью врываться в мою жизнь, переворачивая все вверх дном. Себя, со своей дурацкой привычкой влюбляться не в тех и не тогда. Своё глупое, доверчивое, беззащитное сердце, которое так быстро, так предательски быстро разучилось слушать доводы рассудка и следовать правилам безопасности.

Кажется, я только что влюбилась. Окончательно, бесповоротно и безнадежно. И, положа руку на сердце, я не хотела ничего другого.

В воздухе Академии повисло то особенное, почти осязаемое напряжение, которое бывает только дважды в год — и с каждым разом, кажется, становится только гуще, только беспощаднее. Экзамены. Не просто проверка знаний, не просто формальность, а та самая череда испытаний, которой нас, первокурсников, пугали едва ли не с порога, с самого первого дня, когда мы, испуганные и восторженные, переступили этот порог. Тогда нам казалось, что это где-то далеко, в туманном будущем, почти нереальном. И вот оно наступило. Реальнее некуда.

Целители, к числу которых принадлежала и я, сдавали, кажется, всё и сразу. Анатомия — этот безжалостный, выматывающий душу экзамен, где нужно было не просто знать название каждой косточки, каждого нерва, каждого мышечного волокна, но и чувствовать их, понимать их энергию, видеть внутренним зрением, как сплетаются и пульсируют потоки жизни.

Мы зубрили атласы до рези в глазах, до разноцветных пятен, плывущих перед взором. Травоведение — не менее коварный предмет, где нужно было по одному лишь запаху, по одному лишь виду засушенного, перетертого в пыль листочка определить не только название растения, но и его свойства, его дозировку, его совместимость с другими ингредиентами, помнить о ядах, которые могут скрываться в безобидных на вид цветах.

Теория энергетических потоков, где профессор Вязель с его вечно поджатыми губами гонял нас по схемам циркуляции магии в теле, требуя безупречной точности, ведь одна ошибка — и пациент мог остаться без конечности, а то и без жизни. И, наконец, практика регенерации — самая жестокая, самая выматывающая часть, где мы, с трясущимися от напряжения руками, с холодным потом на лбу, учились заново сращивать кости на подопытных животных и добровольцах, тратя себя до донышка, до магического истощения, когда перед глазами всё плывет, а ноги подкашиваются от слабости.