Чтение онлайн

Я не ответила. Просто пошла к выходу с полигона, чувствуя, как горят щеки, как колотится сердце, как дрожат колени. И всю дорогу до общежития я спиной чувствовала его взгляд. Теплый. Пристальный. Нежный. Не отрывающийся ни на секунду.

В общежитие я вернулась за полночь. Коридоры были пусты, только эхо моих шагов разносилось под сводчатыми потолками. Магические светильники на стенах горели тускло, в ночном режиме, заливая все призрачным голубоватым сиянием. Ноги гудели от усталости, голова кружилась — то ли от недосыпа, то ли от пережитого напряжения, то ли от мыслей о Лайаме. Перед глазами все еще стояла картина: он, опускающийся на колено и залечивающий воображаемую рану. Его сосредоточенное лицо. Его дрожащие пальцы. Его торжествующий взгляд, когда у него получилось. И его голос — «Спасибо, Эйра» — тихий, интимный, проникающий под кожу.

Я была горда. Горда за него. Горда за себя. Горда за то, что мы — команда. Что мы можем вот так: он — сила, я — знание. Он — меч, я — карта. Он — огонь, я — вода. Вместе мы сможем пройти через Мертвые Топи. Вместе мы сможем все.

Я открыла дверь в комнату, ожидая тишины и покоя. Ожидая, что Мира спит, уткнувшись носом в подушку, и я смогу тихо раздеться в темноте, натянуть одеяло до подбородка и рухнуть в сон. Все разборки — завтра. Все разговоры — завтра. Все что угодно — завтра.

Вместо этого меня встретили два горящих желтых глаза.

На спинке Мириной кровати сидел филин. Огромный. Пушистый. Неестественно огромный — такого размера, что его голова почти касалась потолочной балки. С клювом, который мог бы перекусить мой палец, не подавившись. С перьями цвета грозового неба — темно-серыми, с серебристыми прожилками, похожими на молнии. И с глазами — круглыми, немигающими, горящими чистым, концентрированным, абсолютно потусторонним светом. Он смотрел на меня не мигая, и в его взгляде было что-то такое, отчего мне захотелось немедленно выйти, закрыть дверь с другой стороны и провести остаток ночи в коридоре. На холодном полу. Без подушки. Зато в безопасности.

— Это еще что? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает знакомая смесь ужаса и обреченности. Голос прозвучал глухо, как из бочки.

Мира, которая до этого мирно сидела на кровати, скрестив ноги по-турецки, и что-то вышивала на новом ошейнике — ярко-красном, с золотыми кисточками, — подняла на меня невинные глаза. Те самые глаза, перед которыми я не могла устоять с первого курса.

— Это Архимед, — сказала она так, будто это все объясняло. Будто одного имени было достаточно, чтобы рассеять все мои сомнения. — Мой новый питомец.

— Архимед, — повторила я мертвым голосом. — Филин. По имени Архимед.

— Он умный! — возмутилась Мира, прижимая вышивку к груди. — Он будет приносить мне почту! И защищать от злых духов! И находить потерянные вещи! И распознавать яды в еде! И…

— Ты обещала, — перебила я. Медленно. Раздельно. Как зачитывают приговор. — Ты обещала, что больше никакой нечисти, никаких тварей, никаких питомцев в нашей комнате. После той истории с огненной саламандрой, которая подожгла мои конспекты. После ядовитой жабы, которая сбежала и распугала весь этаж. После болотного духа, который выл по ночам и не давал мне спать неделю. Ты. Мне. Обещала.

— А это не нечисть! — Мира прижала руки к груди, и ее глаза наполнились слезами — настоящими, крупными, готовыми вот-вот пролиться. — Это фамильяр! Совершенно легальный! Зарегистрированный в деканате, с лицензией и личным номером, и допуском к проживанию в общежитии, и всем-всем-всем! Я его честно купила у старшекурсников! У них целый питомник в восточной башне! Они сказали, что он ручной и ласковый!

Я перевела взгляд на филина. Филин перевел взгляд на меня. Мы смотрели друг на друга — женщина, измотанная до предела, и гигантская хищная птица, способная свернуть шею волку. И я точно знала — эта птица понимает все, что я думаю. Все мои страхи. Все мои сомнения. Все мое раздражение. И ей плевать. Глубоко. Абсолютно. Величественно плевать.

Архимед моргнул — медленно, поочередно каждым глазом, как будто подмигивая мне с издевкой. Затем расправил крылья — размах был такой, что они задели обе стены комнаты, — и издал звук. Низкое, утробное угуканье, от которого у меня завибрировало в груди.

— Он будет жить с нами? — спросила я, заранее зная ответ.

— Ну… да? — Мира состроила самую обезоруживающую из своих улыбок. — Он занимает совсем мало места! И он очень тихий! Почти бесшумный! И он ест только мышей, а мышей я буду ловить сама, честное слово!

— Где? — спросила я. — Где ты будешь ловить мышей? В нашей комнате? То есть у нас еще и мыши заведутся?

— Ну… не обязательно в нашей! — Мира замахала руками. — Я могу в подвале ловить! Или на кухне! Или…

Я ничего не сказала. Просто посмотрела на Миру долгим, недобрым взглядом, в который вложила всю свою усталость — многочасовую, изматывающую, накопившуюся за целый день. Все свое возмущение — праведное, кипящее, готовое прорваться. И все свои невысказанные угрозы — смутные, но оттого не менее пугающие. Мира стушевалась, спряталась за своего филина — буквально подвинулась так, чтобы огромная птица оказалась между нами. Но Архимед даже не моргнул. Сидел, смотрел на меня желтыми глазищами и, я могла поклясться, ухмылялся. Если филины вообще умеют ухмыляться. А этот — определенно умел.

Я махнула рукой. Сил на споры не было. Ни на споры, ни на угрозы, ни на что-либо еще. Я стянула мантию — она упала на пол бесформенной кучей, и у меня не было сил ее поднять. Скинула сапоги — они полетели в разные углы комнаты. Стянула ленту с волос, и они рассыпались по плечам спутанной гривой. И рухнула на кровать лицом в подушку. Подушка пахла лавандой — Мира, как всегда, щедро сбрызнула все своим дурацким успокаивающим настоем. Обычно меня это раздражало. Сегодня — нет.

Завтра. Все разборки — завтра. Все споры — завтра. Все угрозы, требования и ультиматумы — завтра. Сейчас — только сон. Темный, глубокий, без сновидений.

Последнее, что я услышала перед тем, как провалиться в темноту, было тихое, утробное угуканье Архимеда и счастливый шепот Миры, доносившийся откуда-то издалека, уже с той стороны яви: «Видишь, ей понравился, она даже не ругалась! Ты ей понравился, я же говорила!»

Я не стала ее разубеждать. Просто закрыла глаза, чувствуя, как усталость накрывает меня тяжелой, душной волной. И прежде чем темнота поглотила меня окончательно, перед внутренним взором мелькнула последняя картина — не Архимед, не Мира, не грант. Лайам. Его серые глаза. Его улыбка. Его дрожащие пальцы. И его тихое, интимное, проникающее под кожу: «Спасибо, Эйра. За все».

Я улыбнулась в подушку и позволила себе провалиться в сон. Завтра будет новый день. Новые тренировки. Новые испытания. Но сегодня — сегодня я заслужила этот покой.

Неделя превратилась не просто в марафон — она стала вязким, душным, бесконечным болотом, в котором я тонула, гребла из последних сил и уже не видела берега. Время перестало быть временем: оно свернулось в тугую пружину, где утро плавно перетекало в ночь без единого просвета, а единственными ориентирами оставались стопки пергаментов, растущие на моем столе, и круги под глазами, которые с каждым днем становились все глубже и темнее. Я вставала затемно, когда за окном еще висела густая, словно чернильная, предрассветная мгла, и даже птицы не решались нарушить эту вязкую тишину. Ложилась далеко за полночь, когда даже самые стойкие студенты академии уже видели десятый сон, и между этими двумя точками — подъемом и падением в кровать — существовала в режиме, который Мира, моя соседка по комнате и по совместительству главный летописец моего медленного превращения в нежить, метко и безжалостно окрестила «Эйра-зомби-Тайл».