Чтение онлайн

Это прозвище прилипло ко мне намертво, и, честно говоря, я его полностью заслужила. Домашние задания сыпались на голову, как камнепад в горах — внезапно, неумолимо и с грохотом, от которого не спрятаться. Профессор Вязель, старый сухарь с глазами цвета болотной ряски и голосом, напоминающим скрип несмазанной двери, задал эссе по редким ядовитым растениям Мертвых Топей. Не просто эссе — нет, это было бы слишком милосердно для его предмета. Он потребовал двенадцать страниц, не меньше, причем каждое растение должно было быть проиллюстрировано от руки, с подробной подписью всех ядовитых желез, с описанием симптомов отравления на всех стадиях и, разумеется, со ссылками на первоисточники из закрытой секции библиотеки. Я провела в той секции столько времени, что библиотекарь, древний маг по имени Тобиас, начал здороваться со мной как со старой знакомой и даже оставлял мне на столе подшивку «Вестника токсикологической магии» за прошлый век, зная, что она мне понадобится.

Профессор Норд, преподаватель анатомической магии, пошел еще дальше в своем садизме. Он потребовал полный, исчерпывающий, выворачивающий душу наизнанку анализ энергетических потоков при регенерации костной ткани. С графиками. Со схемами, где каждая линия должна быть выверена по линейке и подтверждена расчетами. Со сравнительными таблицами, где я должна была сопоставить регенерацию у человека, эльфа, дварфа и какого-то редкого вида болотных ящериц, которые, как выяснилось, могут отращивать хвост за считанные часы. Я рисовала эти графики до рези в глазах, до дрожи в пальцах, перерисовывала, когда линия уходила не туда, и тихо ненавидела всех ящериц мира.

А декан Морган — великий и ужасный декан Морган, чье имя произносили шепотом даже старшекурсники, — будто сговорившись с остальными преподавателями, объявил во вторник утром, что все студенты-целители обязаны сдать дополнительный зачет по полевой медицине. Он стоял на кафедре в Большом зале, высокий, седовласый, с лицом, высеченным из гранита, и голосом, который разносился под сводами, как раскат грома, и вещал: «Практика в Мертвых Топях — это не прогулка по парку, леди и джентльмены. Это не пикник с бутербродами и пледами. Это место, где ваша магия будет проверена на прочность, а ваши нервы — на разрыв. И я не допущу, чтобы кто-то из вас отправился туда неподготовленным. Зачет состоится в пятницу. И поверьте, я буду спрашивать строго».

Зал взорвался приглушенным стоном ужаса, но под взглядом Моргана этот стон моментально угас, как свеча на ветру. Никто не осмелился возразить. Никто не осмелился даже пикнуть. Я сидела на своей скамье, сжимая в руках учебник по экстренной диагностике, и чувствовала, как внутри все холодеет. Еще один зачет. Еще одна гора материала, который нужно выучить, переварить, разложить по полочкам в голове, и без того трещащей от перегрузки.

Я сидела в библиотеке до самого закрытия. Вдыхала запах старой бумаги и свечного воска, слушала, как за окном завывает осенний ветер, и писала, писала, писала до тех пор, пока буквы не начинали расплываться перед глазами. Когда Тобиас вежливо, но непреклонно выпроваживал меня, потому что даже магические лампы требовали отдыха, я перебиралась в свою комнату. Там, при свете маленькой переносной лампы — она горела теплым, янтарным светом и тихо потрескивала, — я продолжала работать. Склонялась над столом, поджав под себя ноги, грызла кончик пера и шептала формулы исцеления, пока язык не начинал заплетаться.

И все это время за мной наблюдали два огромных, круглых, немигающих желтых глаза. Архимед — новый филин Миры — восседал на специальной жердочке, которую соседка соорудила из старой вешалки и куска войлока, и смотрел на меня с выражением глубочайшего, вселенского неодобрения. Это была величественная птица: пестрая, с огромными пушистыми лапами и клювом, способным, кажется, перекусить мое перо пополам. Когда я слишком громко шелестела страницами или, упаси богиня, роняла учебник на пол, Архимед издавал такой возмущенный, гортанный ух, что у меня волосы на затылке вставали дыбом. Это был не просто звук. Это была целая тирада, переведенная с совиного на человеческий. «Как ты смеешь, жалкое двуногое, нарушать мой царственный покой в час, когда все порядочные филины видят сны о сочных мышах? Прекрати этот ворох бумаг немедленно!»

Мира, моя дорогая, несносная, невероятно добрая соседка, души не чаяла в этой птице. Она нашла Архимеда месяц назад на подоконнике библиотеки — мокрого, взъерошенного, со сломанным крылом. Выхаживала его, как ребенка, не спала ночами, поила какими-то травяными отварами и разговаривала с ним тихим, убаюкивающим голосом. И теперь этот филин платил ей безграничной, почти собачьей преданностью. Он сидел у нее на плече, пока она готовилась к занятиям, и мелодично угукал ей в ухо. Он терся своей круглой головой о ее щеку — зрелище одновременно умилительное и пугающее, потому что клюв у него был размером с мой большой палец. А однажды я застала Миру за пошивом крошечного жилета из темно-зеленого бархата с вышитыми серебряными рунами защиты. Архимед позировал, выпятив грудь, и смотрел на меня с таким превосходством, что я чуть не сделала книксен. С тех пор он щеголял в этом жилете по всей комнате, и, надо признать, выглядел в нем более презентабельно, чем некоторые студенты на экзаменах.

Но сейчас было не до умиления. Сейчас был марш-бросок через учебный ад, где каждый предмет дышал мне в затылок раскаленным пламенем дедлайнов. Финишная прямая маячила где-то в густом, ядовитом тумане, и я даже не была уверена, что доживу до нее. Я чувствовала себя загнанной лошадью, которая уже не различает дороги, а просто переставляет ноги, потому что надо.

И среди всего этого хаоса, среди этой лавины пергаментов и магических формул, были наши занятия с Лайамом. Каждый вечер. В одно и то же время. Без исключений. Без выходных. Без поблажек. Это было единственное, что держало мое расписание в каком-то подобии порядка — и одновременно единственное, что взрывало мой мозг с регулярностью хорошо отлаженного заклинания.

Я не понимала его. Абсолютно. Категорически. До зубовного скрежета, до желания запустить в него чем-нибудь тяжелым, до бессильного, почти истерического смеха, который подкатывал к горлу каждый раз, когда он уходил.

Понедельник начался как праздник. Я пришла в библиотеку на десять минут раньше, чтобы разложить муляжи и схемы — мы проходили стадии заживления глубоких колотых ран, тема сложная и кровавая, требующая максимальной концентрации. Каково же было мое изумление, когда я увидела Лайама, уже сидящего за нашим столом в дальнем углу, вдали от любопытных глаз. Перед ним лежал раскрытый учебник, аккуратно исписанный конспект и три остро заточенных карандаша. Он поднял на меня глаза — серые, с серебристыми искорками, которые появлялись там, когда он был серьезен, — и кивнул, как примерный ученик.

— Я повторил теорию, — сказал он без тени улыбки. — Стадии гемостаза, воспаления, пролиферации и ремоделирования. И записал вопросы. Почему при колотых ранах выше риск анаэробной инфекции? И как именно твоя целительская магия запускает каскад регенеративных процессов на клеточном уровне?

Я замерла с муляжом в руках. У меня буквально отвисла челюсть. Он не только выучил материал — он выучил его так, как я не ожидала даже от самых прилежных студентов-целителей. С прицелом на глубинное понимание, с желанием докопаться до сути. Мы работали два часа подряд. Я объясняла, он слушал — впитывал каждое слово, как губка. Когда я попросила его показать технику остановки артериального кровотечения на муляже, он выполнил ее с первой попытки. Чисто. Аккуратно. Без единой ошибки. Его пальцы двигались уверенно и точно, хотя я знала, что всего две недели назад он путал последовательность зажимов.

— Отлично, Лайам, — сказала я, и голос мой прозвучал искренне, тепло. — Ты делаешь невероятные успехи. Я серьезно.

Он кивнул. Просто кивнул, поблагодарил коротким «спасибо, Эйра», собрал свои вещи и ушел. Просто встал и ушел, оставив меня сидеть с открытым ртом и странным, зудящим чувством неудовлетворенности. Никаких подколов. Никаких попыток коснуться моей руки, передавая карандаш. Никаких намеков на ужин вдвоем. Я смотрела ему вслед, пока его широкая спина не скрылась за книжными стеллажами, и пыталась понять, почему меня это так задело. Ведь это именно то, чего я хотела, верно? Серьезных занятий без дурацких шуток. Так почему же внутри скребется разочарование, маленькое, противное, как мышь под половицей?

Вторник стал днем, когда я чуть не разбила муляж о его голову. Я объясняла технику лечения термических ожогов — многослойную, ювелирную, требующую нежного, почти любовного обращения с обожженной тканью. Он слушал, кивал, задавал правильные вопросы. А потом, когда я наклонилась над столом, чтобы показать угол наложения охлаждающей повязки, он вдруг подался вперед. Это было стремительное, текучее движение хищника. Воздух между нами сгустился, нагрелся, пропитался запахом мяты и озона — его запахом, свежим и электрическим, от которого у меня всегда сбивалось дыхание.