Чтение онлайн

Райан резко повернулся. Движение было быстрым, почти хищным. Его глаза сузились, превратились в две ледяные щелочки, и он долго, изучающе смотрел на Лайама — так, будто видел его впервые в жизни. Будто перед ним стоял не тот парень, с которым он делил комнату в общежитии, дрался плечом к плечу и напивался до беспамятства, а какой-то незнакомец.

— Ты же понимаешь, — начал Райан медленно, почти по слогам, — что я должен тебя ненавидеть за это? Должен, Лайам. По всем законам дружбы, чести и семьи. Ты — мой лучший друг. Мой боевой товарищ. Человек, которому я доверял свою спину, свою жизнь, свои секреты. И ты заключил со мной спор. На мою собственную сестру. На Эйру. Я должен был ударить тебя еще тогда, в таверне — схватить за грудки и вбить кулак в твою ухмыляющуюся физиономию. Я должен был вызвать тебя на дуэль, когда узнал, что ты ходишь за ней по всей Академии, как привязанный. Я должен был запереть ее в башне и выставить охрану. Я должен был…

— Но ты не ударил, — перебил его Лайам. Спокойно. Ровно. Как нож в масло. — И не вызвал. И не остановил. Ты смотрел, как я кружу вокруг твоей сестры, и молчал. Почему, Райан? Почему?

Райан замолчал. Его челюсть сжалась так, что желваки заходили под скулами. Он отвернулся обратно к огню — резко, почти дергано, — и сделал большой глоток вина. Лайам видел, как напряглись его плечи, как побелели костяшки на бокале — еще немного, и тонкое стекло треснет.

— Потому что я видел, как ты на нее смотришь, — сказал он наконец, и голос его прозвучал тихо, глухо, почти неохотно, будто каждое слово приходилось вырывать из груди силой. — Я видел это еще тогда Лайам, когда ты появляллся в нашем доме. И когда она только поступила в Академию — маленькая, испуганная, только что выпорхнувшая из школы благородных девиц, где ее учили кланяться, вышивать и улыбаться старым лордам. Ты стоял в коридоре у Восточного зала и смотрел на нее, и у тебя было такое лицо… — Райан замолчал, подбирая слова. — Такое лицо, будто тебя ударило молнией. Будто ты увидел что-то, что искал всю свою безалаберную жизнь. Я подумал — мне показалось. Решил, что это просто удивление. Она ведь изменилась — выросла, расцвела, из угловатого подростка превратилась в красивую девушку. Естественно удивиться. Но потом я видел это снова. И снова. И снова, Лайам. Твой взгляд ни разу не поменялся, с тех пор, как ты впервые начал на нее смотреть.

Лайам молчал. Слова застряли в горле, как кость. Он не знал. Он, черт возьми, понятия не имел, что Райан все это замечал. Он думал, что хорошо прячется — за шутками, за бесконечными подколами, за маской вечного балагура и повесы. Он думал, что его чувства спрятаны глубоко, на самом дне, куда никто не заглядывает. Оказывается — нет. Оказывается, тот, кто знал его лучше всех, видел все с самого начала. С того самого первого дня.

— Спор был просто поводом, — сказал Лайам, и слова давались ему тяжело, как признание в преступлении на смертном одре. — Я заключил его, потому что боялся. Слышишь, Райан? Я, Лайам ap'Шайн, который никогда ничего не боялся — ни дуэлей, ни турниров, ни разъяренных троллей, — боялся подойти к твоей сестре. Просто подойти и сказать: «Эйра, ты мне нравишься». Без шуток, без предлогов, без идиотского пари. Я боялся, что она отвергнет меня. Пошлет куда подальше. Рассмеется в лицо. Боялся, что она увидит во мне того же наглого мальчишку, который дергал ее за косы в детстве и подкладывал лягушек в ее кукольный домик. Спор был щитом, Райан. Предлогом. Если она откажет — ну, это просто игра, просто пари, ничего серьезного, правда ведь? — Лайам горько усмехнулся. — Но теперь мне плевать на спор.

Райан резко повернулся к нему — так резко, что вино плеснулось через край бокала и алыми каплями упало на каминную плиту.

— Что?

— Плевать, — повторил Лайам, и в его голосе наконец зазвенела сталь, настоящая боевая сталь, та, что слышалась на дуэлях. — На желание. На победу. На все, что ты можешь потребовать, если я проиграю. Хочешь моего гнедого жеребца? Забирай. Хочешь коллекционные клинки из Арагона? Они твои. Хочешь, чтобы я прошел голым через главный зал Академии? Да хоть сейчас. Мне плевать. Я просто хочу, чтобы она была моей. Не на месяц — что за дурацкое условие, месяц? Не на год. Не до бала. Навсегда, Райан. Понимаешь? Я хочу просыпаться рядом с ней. Хочу видеть ее улыбку каждое утро. Хочу, чтобы она смотрела на меня не как на врага, не как на друга брата, не как на надоедливого ученика, которому нужно объяснять очевидные вещи. Я хочу, чтобы она смотрела на меня так, как я смотрю на нее — с трепетом, с обожанием, с абсолютной уверенностью, что это — навсегда.

В комнате повисла тишина. Густая, вязкая, звенящая. Так тихо, что было слышно, как потрескивают дрова в камине и как где-то далеко, в недрах дома, смеются Монтгомери. Райан долго молчал. Его глаза — темные, почти черные сейчас, без обычной насмешливой искорки — изучали лицо Лайама. Искали ложь. Искали привычную ухмылку, искали намек на шутку, на игру, на то, что все это — очередной розыгрыш. И не находили. Потому что прежнего Лайама больше не было. Не было того беззаботного повесы, для которого весь мир был игровой площадкой. Был другой — тот, который стоял сейчас перед ним с открытым забралом, с обнаженным сердцем, готовый принять любой удар.

— Ты серьезно, — сказал Райан. Это был даже не вопрос. Утверждение. Приговор.

— Серьезнее, чем когда-либо в жизни. Серьезнее, чем на выпускном экзамене. Серьезнее, чем на той дуэли с Маркусом, когда он едва не отсек мне руку. Серьезнее некуда.

— И что ты будешь делать? — голос Райана звучал глухо, но в нем уже не было злости. Только усталость. И что-то еще — что-то похожее на… понимание?

Лайам снова посмотрел в окно. Там, за стеклом, в осеннем саду, среди голых ветвей и ворохов мертвых листьев, мелькнул силуэт. Эйра. Она шла по главной аллее, кутаясь в легкую шаль, совершенно не подходящую для такой промозглой погоды, и ветер играл с выбившимися из строгой прически прядями, бросал их ей в лицо, трепал подол нежно-розового платья — того самого, которое она явно ненавидела, которое леди Тайл заставила ее надеть сегодня, потому что розовый «так идет к ее глазам». Эйра была прекрасна. Всегда была прекрасна — с того самого первого дня, когда Лайам увидел ее, семнадцатилетнюю, испуганную, сжимающую книги у груди. Но сейчас, в этом холодном саду, в этом дурацком платье, с этой дурацкой шалью, одна, под серым безжалостным небом — она была прекрасна так, что у Лайама перехватывало дыхание. Физически. Буквально. Как будто кто-то ударил его под дых.

— Я буду ждать, — сказал Лайам, и слова падали тяжело, как камни в воду. — Я ждал много лет, Райан. Все это время я только и мог, что смотреть на нее издалека. Я наблюдал, как она взрослеет, как превращается из испуганной девчонки в сильного мага, в женщину, которая способна разрушить меня одним взглядом. Я ждал долго — подожду еще. Год, два, десять — неважно. Но я не отступлю. И если ты захочешь меня остановить…

Он повернулся к Райану и посмотрел ему прямо в глаза — в упор, без страха, без сомнения.

— … тебе придется меня убить. Потому что по-другому я не отступлюсь. Я буду двигаться вперед, пока не пробью эту стену, которую она выстроила вокруг себя. Или пока не разобьюсь об нее насмерть.

В гостиной повисла такая тишина, что ее можно было резать ножом — густая, дрожащая, наполненная электричеством, как воздух перед грозой. Даже огонь в камине, казалось, замер. Потом Райан вдруг выдохнул — длинно, шумно, — и неожиданно улыбнулся. Криво, горько, но искренне. Так улыбаются люди, которые только что приняли неизбежное.

— Ты идиот, ap'Шайн, — сказал он, покачивая головой. — Полный, безнадежный, клинический идиот. У тебя талант все усложнять. Ты не мог просто подойти и сказать: «Райан, я люблю твою сестру»? Обязательно нужно было городить этот цирк со спорами, пари и тайными воздыханиями? — он замолчал на секунду, вздохнул. — Но, похоже, моя сестра тебе под стать. Она такая же упертая, такая же гордая и такая же безнадежная.

Он протянул руку. Открытую, твердую. Лайам посмотрел на нее — на эту знакомую до последней царапины ладонь, на шрам от тренировочного меча на большом пальце, на фамильный перстень Тайлов — и перевел взгляд на друга. Потом снова на руку. И пожал. Крепко. До хруста.

— Я не подведу ее, — сказал Лайам. — Клянусь честью рода ap'Шайн. Клянусь своей магией. Клянусь всем, что у меня есть.

— Знаю, — ответил Райан, и в его голосе наконец прозвучало что-то теплое, почти братское. — Именно поэтому я до сих пор тебя не убил, придурок. И именно поэтому я не остановлю тебя сейчас. Но, Лайам… — он сжал его ладонь сильнее. — Если ты причинишь ей боль, если заставишь ее плакать, если разобьешь ей сердце — наш разговор будет совсем другим. И рука у меня не дрогнет.

— Не дрогнет, — согласился Лайам. — Но и повода не будет.

Они стояли у камина — два боевых мага, два старых друга, два человека, которые только что прошли через самый тяжелый разговор в своей жизни, — и молча смотрели на огонь. Дрова потрескивали, искры взлетали в дымоход, и что-то старое, тяжелое, что висело между ними три недели, наконец рассеялось, растворилось в тепле пламени.

А где-то там, в саду, под холодным осенним небом, шла девушка, которая даже не подозревала, что только что стала центром самого важного разговора в этом доме. Шла, кутаясь в шаль, пиная носком туфельки сухие листья, злясь на весь мир, на свою мать, на дурацкое розовое платье и на наглого мага по фамилии ap'Шайн, который имел наглость смотреть на нее сегодня так, будто она была единственной женщиной в мире.