Чтение онлайн

— Идеально, — выдохнула мать, обходя меня по кругу, как оценщик на ярмарке невест. Она поправила какую-то микроскопическую складку на моем плече, и я почувствовала, как ее пальцы холодно скользнули по ткани. — Просто идеально. Теперь слушай и запоминай, Эйра. Второго шанса не будет. Улыбайся. Уголки губ вверх, но не обнажай десны, это вульгарно. Будь вежлива, даже если тебе захочется запустить в кого-нибудь вилкой. И ради всего святого, не вздумай говорить о своей учебе! Мужчинам, особенно таким перспективным, как Корнелиус, неинтересно слушать про твои жуткие травы, хирургические сшивки сухожилий и вскрытие нарывов. Это отвратительно и отталкивает кавалеров. Говори о погоде, о том, какой чудесный вид из окна, о музыке, о новых веяниях в вышивке. О, и не забудь, умоляю, не забудь похвалить новый сюртук Корнелиуса. Он его заказал у портного из Верхнего города специально для сегодняшнего вечера и невероятно им гордится. Если ты не заметишь сюртук, это будет смертельное оскорбление.

— Мама, я не умею вышивать, — заметила я с убийственной серьезностью, чувствуя, как от абсурда происходящего у меня начинает дергаться левый глаз. — И я понятия не имею, о чем говорят новые веяния в вышивке. Я могу поддержать разве что беседу о крестообразном стежке при сшивании брюшной полости.

— Не дерзи мне! — Она отмахнулась от моих слов, как от назойливой осенней мухи, которая бьется о стекло, но не может найти выход. Ее лицо на секунду исказила гримаса раздражения, но она быстро взяла себя в руки, вернув маску светской любезности. — Научишься, никуда не денешься. Это же так просто, каждая уважающая себя леди обязана уметь вышивать. А теперь — всё. Хватит разговоров. Надень улыбку. Мы идем вниз. Гости уже на пороге, я слышу, как дворецкий открывает им дверь.

Мы спустились в гостиную, и я сразу почувствовала, как воздух здесь сгустился от напряжения, которое мать называла «приятной светской атмосферой». Отец, облаченный в строгий сюртук бутылочного цвета, уже развлекал чету Монтгомери разговором ни о чем. Точнее, он монологично рассуждал о ценах на зерно, а ему никто не возражал. Леди Монтгомери восседала на нашем лучшем диване с обивкой из розового штофа так, будто это был трон, а она — как минимум императрица всей Ойкумены. Ее бриллиантовые серьги — массивные, похожие на люстры, — сверкали и переливались в мягком свете магических люстр, рассыпая по стенам радужные зайчики. Бриллиантов было так много, что, казалось, их блеск можно использовать как дополнительное освещение. А рядом с ней стоял он. Корнелиус. Он нервно поправлял свой знаменитый, воспетый в легендах монокль, и выглядел так, будто только что тайком проглотил живую канарейку и теперь боится, что она начнет петь у него в желудке. Увидев меня, спускающуюся по лестнице, он вздрогнул, его кадык дернулся, и он расплылся в своей фирменной, влажной, тошнотворной улыбке.

— О-о-о! Мисс Тайл! — Он шагнул ко мне с той стремительностью, с какой голодный удав бросается на кролика, и я инстинктивно отступила ровно на полшага, прячась за спинку ближайшего кресла. — Вы ослепительны! Просто ослепительны и божественно прекрасны! Этот оттенок розового так дивно, так изысканно подчеркивает ваш… э-э-э… — он на мгновение запнулся, его выпученные глаза забегали по моей фигуре, подыскивая хоть сколько-нибудь приличное слово, не связанное с анатомией, — … цвет лица! Да, именно цвет лица! Корнелиус Монтгомери в совершеннейшем, абсолютнейшем восхищении!

«Цвет лица», — эхом отозвалось у меня в голове. Он смотрел на меня, и я могла поклясться, что в его глазах уже подсчитывал дивиденды от гипотетического слияния наших капиталов. Какая мерзость.

— Спасибо за столь щедрый комплимент, — выдавила я из себя, приседая в реверансе и чувствуя, как хрустят натянутые сухожилия. Мой голос звучал так, будто я говорила сквозь слой ваты.

— О, какая прелесть! Какая грация! — Леди Монтгомери всплеснула руками, затянутыми в атласные перчатки до локтей, и ее браслеты издали звон, похожий на погребальный колокольчик. — Настоящая леди, истинная аристократка! Мы так несказанно, так бесконечно рады, что вы смогли присоединиться к нашей скромной компании сегодня. И у нас есть чудеснейшая, великолепнейшая новость, которой мы хотим поделиться за ужином! Наш дорогой, ненаглядный Корнелиус получил повышение! — Она сделала драматическую паузу. — Теперь он не просто жалкий помощник младшего советника, а полноценный Младший Советник Департамента по Распределению Пергаментов и Канцелярских Принадлежностей! Это такая честь!

— Поздравляю, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал не просто искренне, а восторженно. — Это, должно быть, огромная ответственность — следить за пергаментами.

Корнелиус просиял так, будто я поздравила его с коронацией. Он надулся от гордости, выпятил и без того выдающуюся грудь и уже открыл свой влажный рот, чтобы, вне всяких сомнений, обрушить на меня ураган скучнейших, мельчайших, тошнотворных подробностей о своих карьерных перспективах, о грядущих реформах в сфере хранения чернильниц, но Создатель сегодня, кажется, был на моей стороне. В этот самый момент, когда я уже мысленно прощалась с остатками рассудка, раздался стук в парадную дверь. Громкий. Уверенный. Властный. Такой стук, от которого вибрирует не только дверное полотно, но и хрустальные подвески на люстрах. Все, кто был в гостиной — отец, леди Монтгомери, даже сам Корнелиус, — синхронно вздрогнули.

— Мы ждем еще кого-то? — спросил отец, недоуменно откладывая сложенную газету и поправляя пенсне. На его лице отразилось искреннее замешательство.

Сквозняк ударил по пламени свечей в холле, заставляя тени на стенах исполнить дикий, шаманский танец, и на пороге, словно материализовавшись из холодного вечернего тумана, возникла семья ap'Шайн. В полном составе.

Сесиль и Марк, чёрт бы их побрал, уже были здесь, вгрызлись в нашу гостиную, как в мягкую почву, и теперь к ним присоединилось тяжёлое орудие. Высокий, статный мужчина, в чьей осанке читалась многовековая история побед и подавления бунтов, стоял на шаг впереди. Лорд ap'Шайн. Глава семейства. Благородная седина на его висках не выглядела признаком возраста — она выглядела как патина на бронзе, как доказательство того, что этот клинок прошёл через сотни битв, не затупившись. Я видела его всего раз в жизни, на каком-то удушающе-официальном приёме много лет назад, и тогда он показался мне живым монументом, сошедшим с постамента. Сейчас он не стал человечнее. Он стал опаснее.

Рядом с ним, вцепившись в его локоть пальцами, унизанными кольцами старой работы, стояла леди ap'Шайн. Женщина, чей острый, проницательный взгляд, казалось, сканировал пространство, считывая все наши грязные секреты, все заначки, все скелеты в шкафах, и сортировал их по алфавиту. Её улыбка была тем самым оружием массового поражения, которое могло быть и тёплым, как летний полдень, и опасным, как лезвие, скрытое в муфте. Она играла в эту игру дольше, чем я жила на свете, и, в отличие от леди Монтгомери, её козыри не были нашиты на рукава — они прятались где-то глубоко, в тайных карманах её элегантного, явно сшитого на заказ платья цвета воронова крыла.

А за их спинами, чуть поодаль, прислонившись плечом к дверному косяку так, будто этот дом с его трёхсотлетней историей был дешёвой таверной у обочины, засунув руки в карманы брюк с той невыносимой, ленивой грацией, от которой у меня всегда подкашивались колени и путались мысли, стоял он. Лайам.

Свет от канделябра падал на его лицо, выхватывая из полумрака упрямую линию подбородка, тень от ресниц и ту самую улыбку. Медленную, тягучую, как патока. Улыбку человека, который знает, что битва ещё не началась, но победа уже у него в кармане. Он не смотрел на интерьер, не оценивал обстановку. Он смотрел на меня. Испепелял. Раздевал до самых нервов.

— Ой, у вас гости? — произнесла леди ap'Шайн, и её голос, переливчатый и мелодичный, прозвучал так чертовски невинно, будто она действительно случайно, прогуливаясь по нашему захолустному кварталу в десяти милях от их родового поместья, решила заглянуть на огонёк. Её интонация была шедевром актёрской игры: лёгкое удивление, капля смущения, море доброжелательности. — А мы тут мимо проезжали. Решили заглянуть. Вы же не против, правда?

Мать замерла так резко, будто налетела на невидимую стену. Я буквально видела, как в её голове с бешеной скоростью, обгоняя звук, прокручиваются варианты. Математический расчёт, достойный главного казначейства королевства. С одной стороны чаши весов — Монтгомери. Надёжные, предсказуемые, с деньгами, пахнущими новой монетой, уже сидящие в нашей гостиной, как вареники в сметане, уже почти считающие меня своей невесткой, овцой, которую осталось только пометить фамильным клеймом.

С другой стороны — ap'Шайны. Семья с гораздо более древним, более свирепым родом. Их корни уходили в такую глубину истории, где деньги Монтгомери ещё были глиной под ногами крестьян. Гораздо большее влияние, гораздо более громкое имя. И, что самое главное, с сыном. С сыном, который, в отличие от Корнелиуса, не носил дурацкий монокль, не говорил о себе в третьем лице, не был похож на разваренную креветку и смотрел на мир так, словно мир принадлежал ему по праву завоевателя. Мать сделала выбор мгновенно. Стратегический гений чистой воды. Она захлопнула крышку сундука с совестью и выбросила ключ.