Чтение онлайн

— Проклятье, — прошептала я, закрывая лицо ладонью. Я чувствовала, как к горлу подступает истерический смех вперемешку с рыданием. — Проклятье, проклятье, проклятье…

— Проклятье, — согласился он, но в его голосе не было пораженческого тона. Наоборот, он звучал так, будто принял бой. — Но паниковать всё ещё рано. Мы справимся. Мы всегда справляемся. Четыре — это не сорок. Это просто значит, что нам придётся побегать чуть быстрее.

Я опустила руку и посмотрела на него. Он стоял в этом пыльном, забытом богами и ректоратом чердаке, в ореоле холодного голубого света, с растрёпанными волосами, в мятой чёрной форме, и говорил «мы справимся» так, будто это уже было решено. Будто исход битвы предопределён, и он — победный. Будто не было никаких сомнений в том, что эти двое — безбашенная целительница и замкнутый боевик — смогут обвести вокруг пальца всю Академию. Будто он и я — мы были командой, которая могла справиться с чем угодно, хоть с порождениями Изнанки, хоть с гневом ректора.

И я ему верила. Вопреки всему. Вопреки логике, здравому смыслу, вопреки моему вечному цинизму, въевшемуся под кожу, и собственным страхам, грызущим меня изнутри. Я смотрела в его серые глаза и верила каждому слову. Потому что он ни разу меня не подводил.

— Ладно, — сказала я, выпрямляясь и отряхивая мантию от пыли. Внутри меня разгорался холодный, расчётливый пожар. — Идём. Нам нужен план. Чёткий, быстрый, как военная операция. Нужно разделить Академию на сектора, определить вероятные точки, где котята могут искать тепло и еду. И ещё — нам нужна Мира. Она знает Багиру почти так же хорошо, как я, и у неё есть доступ в женские общежития. И, что самое важное, — я подняла указательный палец вверх, — нам нужно убедиться, что никто, ни одна живая душа, не заметит котят до того, как мы их найдём. Нам нужен отвлекающий манёвр.

— Это будет самая безумная, нелепая и опасная ночь в моей жизни, — заметил Лайам, и уголки его губ дрогнули в той самой, кривоватой, дерзкой улыбке, от которой у меня всегда подкашивались колени и перехватывало дыхание. В этой улыбке было всё: азарт, предвкушение, готовность идти до конца и что-то ещё, что-то тёплое, направленное на меня.

— Ты ещё не видел меня в режиме полномасштабного спасения нечисти, — ответила я, направляясь к люку. В моей походке снова появилась упругость, а в голосе — та самая звонкая, искромётная дерзость, которая всегда бесила деканов и восхищала Миру. — Записывай в свой боевой дневник: сегодня будет легендарно. Мы войдём в историю Академии. Либо как величайшие спасатели, либо как самые громкие нарушители устава за последние сто лет.

Багира, словно поняв всё без слов, спрыгнула с моих рук и побежала впереди, грациозно переставляя лапы, её хвост снова взметнулся трубой. Она уже не металась в панике — она вела нас, готовая искать. Лайам шёл следом, и я слышала его шаги за спиной — уверенные, ровные, чёткие, как метроном. И этот звук успокаивал меня лучше любых заклинаний.

Где-то там, в тёмных недрах Академии, в лабиринтах коридоров, в заброшенных аудиториях и подземных переходах, прятались четыре крошечных, полупрозрачных, испуганных существа. Четыре котёнка, которые не должны были существовать по всем законам логики и магии. Четыре причины для паники, отчисления и полного краха всего, над чем я работала последние годы.

Но я не собиралась сдаваться. Ни за что. Я не для того рисковала всем, чтобы сейчас опустить руки. Потому что если я чему-то и научилась за эти безумные, сумасшедшие недели, так это тому, что невозможное — это всего лишь вопрос времени. И правильной компании за твоей спиной.

Выходные обрушились на меня, как горная лавина, которую невозможно остановить, как ураган, срывающий крыши с домов, как неотвратимый рок, прописанный в древних пророчествах. Я чувствовала их приближение всей кожей, каждым нервом, каждым вздрагивающим кончиком пальца, которым я водила по шершавым страницам учебников.

Я пыталась оттянуть этот момент, я готова была зубами вцепиться в уходящее время, чтобы замедлить его беспощадный бег. Я зарывалась в фолианты по продвинутой гербологии с таким отчаянием, будто в рецепте настойки от бессонницы скрывался секрет вселенского спасения. Я часами помогала Мире вычесывать Архимеда — этого старого, ворчливого филина с глазами цвета расплавленного золота, — и мы собирали пух в холщовый мешочек, а я все повторяла про себя: «Только бы этот момент длился вечно, только бы солнце никогда не село за горизонт пятницы».

Я даже вызвалась добровольцем на дополнительное, абсолютно добровольное, никем не требуемое дежурство в библиотеке — в пыльном, пропахшем вековой бумагой и лаком для стеллажей лабиринте, чего со мной не случалось ни разу, слышите, НИ РАЗУ за четыре года учебы в Академии.

Но судьба — та еще насмешница с очень скверным чувством юмора. Суббота настала. Она вползла в окно серым, тусклым рассветом, и вместе с ней, как ядовитый туман, накрывший болото, настал тот самый ужин.

Семья Монтгомери. Снова. От одного этого имени у меня сводило челюсть так, будто я надкусила незрелое, дикое яблоко, полное кислоты и терпкой горечи. Монтгомери — это не просто фамилия. Это был приговор, зачитанный мне еще в детстве, когда я не понимала значения слов «выгодная партия». Это был ярлык, который мать мечтала пришить к моей жизни шелковыми нитками.

Я стояла у высокого, стрельчатого окна в нашей с Мирой комнате, прижавшись лбом к холодному, чуть запотевшему стеклу. За окном разворачивалась настоящая осенняя драма. Ветер, дикий и необузданный, гонял по вымощенному булыжником двору сухие, скрюченные листья. Они кружились в безумном, последнем танце, шуршали, словно перешептывались о чем-то зловещем, и разбивались о стены, чтобы через секунду снова взмыть в воздух, подхваченные новым порывом. Серое небо набухало дождем, обещая к вечеру превратить дороги в непролазное месиво.

На Мириной кровати, застеленной лоскутным одеялом, безмятежно спала Багира. Эта кошка с шерстью цвета ночи без единой звездочки свернулась в идеальный, тугой клубок, напоминающий обсидиановую сферу, и тихо, утробно мурлыкала во сне. Ее вибрирующее мурчание наполняло комнату, и от этого звука мне хотелось выть в голос от несправедливости.

После той безумной, перевернувшей все мое сознание ночи на чердаке мы так и не нашли котят. Они будто растворились в воздухе, стали призраками в прямом, буквальном смысле этого слова, оставив после себя лишь горький, саднящий осадок тайны и странный запах озона.

Лайам — с его неизменной, чуть ленивой полуулыбкой, от которой у меня внутри все переворачивалось, и с глазами цвета штормового моря — поклялся, что продолжит поиски. Он смотрел на меня тогда так серьезно, так пронзительно, что я верила каждому его слову, верила так, как не верила ни одному человеку в своей жизни. Но сейчас, в это серое утро, мои мысли были заняты исключительно тем, что надвигалось на меня с неумолимостью каравана смерти. Катастрофой. Моей личной. Семейной. Неотвратимой. Катастрофой с лоснящимся от помады ртом и моноклем.

Письмо от матери, написанное на плотной, кремовой бумаге с вензелями, пахнущей ее любимыми ирисовыми духами, пришло еще в четверг. Я вскрыла его с тем же чувством, с каким приговоренный к казни срывает сургучную печать с указа. «Дорогая Эйра, — выводили ее каллиграфические буквы, острые и безупречные, словно пики. — Мы ждем тебя в субботу к шести. Леди Монтгомери и Корнелиус подтвердили свое присутствие на званом ужине. Это крайне важно для репутации и будущего нашей семьи. Пожалуйста, не опаздывай, это будет расценено как верх неприличия, и обязательно приведи себя в порядок. С любовью, мама».