Чтение онлайн

С начала войны (и даже задолго до него) Черчилль не скрывал своего предпочтения к командованию войсками на фронте. «Политическая карьера, – говорил он частенько, – ничто для меня в сравнении с воинской славой». Но наш герой, уверенный в том, что унаследовал стратегический гений своего предка Мальборо, видел себя командиром дивизии, не меньше; слава не заинтересовалась бы младшим офицериком, да и как изменить ход истории во главе батальона? Впрочем, любое поле битвы притягивало Черчилля как магнит; к тому же все его друзья уже были там, в том знаменитом резервном полку, чьи ежегодные маневры в окрестностях замка Бленхейм он никогда не пропускал… Так 18 ноября 1915 г. майор запаса Уинстон Черчилль без лишней огласки поднялся на борт пассажирского корабля, следовавшего в Булонь.

У опалы все же есть границы. В Булони скромного офицера запаса Уинстона Черчилля, к его удивлению, встретил ординарец главнокомандующего сэра Джона Френча и препроводил в штаб маршала – замок в окрестностях Сент-Омера, где его ожидал самый горячий прием. Сэр Джон не забыл, что первый лорд Адмиралтейства проявил себя ценным союзником, когда его отношения с Китченером стали хуже некуда; впрочем, с тех пор они не стали лучше, и маршал Френч, предчувствуя надвигавшуюся опалу, не мог не симпатизировать министру, впавшему в немилость. Подобно многим военным и большинству политиков, Френч не считал Черчилля конченым человеком; у того не было ничего от пропащего ни в манере держаться, ни в речах… Как бы там ни было, но первая ночь нашего майора полевой армии не была лишена комфорта: горячая ванна, ледяное шампанское, изысканный ужин, мягкая постель… и превосходная новость: маршал предложил ему стать его адъютантом или принять командование бригадой, и еще было условлено, что до вступления в должность он пройдет подготовку к траншейной войне в батальоне гвардейских гренадеров.

20 ноября майор Черчилль узнал, что он придан 2-му гренадерскому батальону, стоявшему лагерем возле Мервиля, юго-западнее Армантьера [94] . Вечером его принял в штабе батальона подполковник Джордж «Ма» Джеффриз, который не любил незадачливых «парашютированных» ему на шею политиков и не скрывал этого. «Считаю своим долгом сказать вам, сэр, что с нами не обсуждали ваше назначение», – проронил он без тени любезности. Адъютант роты, видимо, решил не отставать от командира и заметил, что внушительный багаж придется оставить в тылу, поскольку «в армии более не принято держать вещей сверх того, что можно унести на собственной спине». Черчилль оказался во враждебном окружении в тяжелых условиях, которые стали просто невыносимыми, когда батальон прибыл на передовую под сильным обстрелом и занял полузатопленные траншеи перед изрешеченной осколками фермой…

Но сын лорда Рэндолфа, в его сорок один и при всей его тучности и привычке к роскоши, был так уж устроен, что вполне хорошо себя ощущал и в крысиной дыре, и в оксфордширском дворце; он сразу заявил, что «прекрасно себя чувствует», и даже добровольно вызвался сопровождать Джеффриза в его ежедневных обходах позиций на передовой – упражнении столь же физически тяжелом, как и опасном, выполнявшемся днем и ночью и, безусловно, способствовавшем установлению между участниками товарищеских отношений. Джеффриз предложил Уинстону расположиться в штабе батальона, где снаряды противника рвались не так часто, но, к его удивлению, тот предпочел обустроиться в передовой траншее: «Я должен признать, – напишет он впоследствии, – что мои мотивы вполне были достойны удивления. Дело в том, что в штабе батальона потребление алкоголя было строжайше запрещено; там пили только очень крепкий чай с концентрированным молоком – напиток удивительно гадкий. В траншеях, напротив, нравы были свободнее».

Вот так становятся героями… Подобные принципы могли лишь добавить популярности Черчиллю среди окопников, у которых о политиках было совсем иное представление. Правда и то, что он привез собой бесчисленное множество бутылок виски, порто, коньяка и шерри; он без конца получал посылки с провизией, которыми щедро делился, и ему даже удалось достать бог знает откуда котел и ванну, которыми он охотно разрешал пользоваться в те редкие случаи, когда не занимал их сам. Но было и нечто другое: добродушие, выносливость и хладнокровие новичка вызывали восхищение у его товарищей-офицеров, тем более что в них не было ничего напускного; Черчилль, обладавший даром почти мгновенно преобразовывать свои мечты в реальность, действительно был очарован этой «приятной жизнью среди приятных людей», которая предоставляла ему уникальную привилегию «заглянуть в сверкающие глаза опасности». Как и в Малаканде, под Омдурманом, Ледисмитом или Антверпеном, в его надменном безразличии к вражескому огню было что-то пугающее; он часто не снисходит до того, чтобы спрятаться в укрытии, вокруг него осколки снарядов сыплются дождем, пули очерчивают его силуэт, дырявя фляжку или застревая в карманном фонарике; многие стоявшие с ним рядом были убиты или ранены, но этот человек оставался неуязвимым. Однажды Уинстон вышел из своего крошечного блиндажа поболтать с одним праздным генералом, и через пару секунд туда влетел снаряд, начисто снеся голову находившемуся там офицеру…

Чтобы повидать падшего министра, многие видные деятели, такие как лорд Керзон или Ф. Э. Смит, соглашались месить грязь Фландрии, подавая пример некоторым высокопоставленным военным, никогда не видевшим траншеи так близко… Благодаря им и объемной корреспонденции, ежедневно доставлявшейся из Лондона курьерами Адмиралтейства, он узнал о проблемах правительства Асквита и о его решении прекратить Дарданелльскую операцию, эвакуировав войска. Ему также стало известно, что злопамятность консерваторов настигла его и в передовых окопах: маршал Френч обещал ему командование бригадой, но, покидая пост, был вынужден взять назад свое слово, так как тори в правительстве заявили о несогласии и Асквит уступил. Как сообщал премьер-министр маршалу Френчу, самое большее, на что Черчилль может рассчитывать, это командование батальоном в чине подполковника.

18 декабря 1915 г. сэр Джон Френч, передавая свой пост генералу Дугласу Хейгу, настоятельно рекомендовал ему Уинстона Черчилля; новый главнокомандующий отвечал, что будет только к лучшему, если Черчилль примет батальон, поскольку «он прекрасно проявил себя в траншеях» и самая высокая потребность на данный момент именно в командирах батальонов. В ожидании назначения Черчилль излазил всю линию фронта: его по-прежнему привлекала опасность, но в большей степени им двигало желание получить общее представление об условиях ведения войны и возможностях для наступления. Уинстон продолжал вести себя так, как если бы исход войны зависел от его инициативы и военных замыслов; вот почему с самого своего прибытия во Фландрию, в перерывах между обходами постов, среди разрывов гранат и снарядов, в залитых водой ходах сообщения или полуразрушенных фермах, при свете свечи или керосиновой лампы он не переставал записывать свои соображения о том, как выйти из смертельного тупика позиционной войны в траншеях, протянувшихся от Северного моря до швейцарской границы. Среди них были и детально проработанный проект сети наступательных туннелей, предложения по использованию огнеметов, дымовых завес, газовых резаков для проделывания ходов в проволочных заграждениях, переносных или передвижных щитов для пехоты, гидропланов-торпедоносцев и самого любимого его детища – «гусеничных самоходов», в которых он видел единственное средство прорвать фронт противника при незначительных собственных потерях. Бывшие члены Комитета по сухопутным кораблям при Адмиралтействе, построив десятки машин вместо одного-единственного прототипа, на который дал согласие Бальфур, пришли к интересным результатам, каковыми они поспешили поделиться со своим бывшим шефом. И тот в докладной записке, составленной буквально под огнем противника и озаглавленной «Варианты наступления», написал о танках следующее: «Машины этого типа способны одинаково успешно разрушать проволочные заграждения противника и подавлять его огневые точки. В настоящее время в Англии завершается постройка около семидесяти единиц, которые предстоит проверить. Ни одна из них не должна использоваться, пока все машины не станут пригодны для одновременного применения в бою. […] Они несут по два-три пулемета системы “Максим” каждая и могут быть оснащены огнеметами. […] Подойдя к проволочным заграждениям, они поворачивают направо или налево и следуют параллельно траншее противника, поливая брустверы огнем своих пулеметов и давя рогатки с проволокой, чтобы проделать проходы, […] по которым сможет пройти пехота, прикрываясь щитами».

Все это выглядело еще довольно фантастично для того времени и не принималось всерьез генералами Британского экспедиционного корпуса, начиная с нового главнокомандующего генерала Хейга, делавшего ставку на войну на истощение и на… массированные атаки конницы! [95] Что до военного министра лорда Китченера, то после эвакуации Галлиполи тот утратил даже ту небольшую способность к инициативе, что была у него прежде. Вся тяжесть ведения войны падала на плечи начальника имперского Генерального штаба сэра Уильяма Робертсона… который был ярым сторонником войны на истощение! Хотя Черчилль уже не являлся корреспондентом, у него имелись иные возможности донести свое мнение до властей с помощью печатного слова: его меморандум «Варианты наступления» был передан главнокомандующему, а копия отправлена в Лондон, где документ был напечатан и распространен имперским Комитетом обороны для представления министрам и начальникам штабов, которые… не стали его читать точно так же, как и главнокомандующий.

Черчилль, уже знавший большинство офицеров на фронте (если не по совместной службе в Индии, Судане или Южной Африке, то по светским раутам матушки, тетушек и кузин), всегда умел заводить полезных друзей, остававшихся преданными ему на всю жизнь. Среди них были: Арчибальд Синклер, заместитель командира батальона гвардейских гренадеров (его Черчилль каким-то неведомым образом сумел перевести в свой батальон); Макс Эйткен, канадский фронтовой обозреватель [96] ; Десмонд Мортон, адъютант генерала Хейга; Эдуард Спирс, офицер связи между британским Главным штабом и ставкой генерала Жоффра, сводивший Черчилля посмотреть на французские траншеи, где того встретили даже с большим почтением, чем когда он был первым лордом Адмиралтейства: ему даже подарили каску «пуалю» [97] , которую Черчилль носил до конца пребывания во Франции, хотя она довольно забавно смотрелась на британском офицере…

Да шут с ней, с униформой! 1 января 1916 г. этот офицер, мало обращавший внимания на условности, был произведен в подполковники и назначен командиром 6-го батальона Королевских шотландских фузилёров, сильно поредевшего в мясорубке у Лоосе [98] тремя месяцами ранее. И вот солдаты, которым казалось, что они все в этой жизни повидали, стали свидетелями незабываемой сцены: в одно прекрасное утро посреди их импровизированного лагеря на унылой равнине Мооленакера появился верхом на лошади странный подполковник, одетый, мягко говоря, не по форме, в сопровождении внушительного обоза, доставившего его багаж, ванну, котел и нечто весьма напоминавшее ящики с горячительными напитками… Прием ему оказали не менее прохладный, чем у гвардейских гренадеров, потому как прежнего командира в батальоне любили и уважали, а вот политиков – как раз наоборот, к тому же новоприбывший явно был кавалерийским офицером и его команды звучали непривычно для пехотинцев. Но как и в батальоне гвардейских гренадеров, предубеждения скоро рассеются, благо новый подполковник был скуп на наказания и щедр на поощрения, много заботился о боевом духе солдат, любил не только поучать, но и учиться и никогда не чурался черной работы: пока батальон был на отдыхе, он работал вместе с солдатами на строительстве укреплений, таская мешки с песком и орудуя мастерком, ходил на пулеметные и артиллерийские курсы для офицеров, интересовался обучением своих людей до мельчайших деталей, собственноручно разрабатывал планы оборонительных рубежей с эскарпами, контрэскарпами и траншеями, лично участвовал в укреплении брустверов и ежевечерне обходил весь сектор своего батальона. Он проводил конференции, игры, концерты, заставлял солдат петь на марше, разработал амбициозный план борьбы со вшами в батальоне – те были уничтожены до последней, к великому изумлению французского офицера связи Эмиля Херцога (впоследствии более известного под именем Андре Моруа). Некоторые из указаний подполковника Черчилля запечатлелись в памяти его офицеров, в частности вот это, по которому можно многое понять о самом авторе: «Посмейтесь немного и научите смеяться ваших солдат, война – игра, в которую надо играть с улыбкой. Если вы неспособны улыбаться, гримасничайте; если вы неспособны гримасничать, отойдите подальше и возвращайтесь, когда научитесь».

С 24 января, когда батальон занял позиции у бельгийской деревушки Плоегсттеерт, офицеры и солдаты смогли в полной мере оценить, что это был за человек – Уинстон Черчилль. Расположив свой штаб в старой ферме в восьмистах метрах от передовой, он лично следил за тем, как его люди занимают траншеи – лабиринт ходов в грязи, простиравшийся на целый километр, который можно было пройти в лучшем случае часа за два. «В среднем, – вспоминал его адъютант Эндрю Гибб, – он обходил позиции трижды за день, что немало, учитывая, сколько у него было других забот. По меньшей мере один из этих обходов проходил уже в темноте, обычно около часа ночи. Когда шел дождь, он надевал непромокаемые брюки и куртку, в этом наряде да еще в голубой французской каске он представлял собой необычное и незабываемое зрелище. […] Ни один другой командир не проявлял такой заботы о раненых, как он. С одной стороны, ужасы войны не нарушали его каменной невозмутимости; с другой стороны, он всегда первым был на месте, где произошла трагедия, и делал все возможное, чтобы помочь и подбодрить». Адъютант привел характерный случай: «В тот момент, когда полевые орудия немцев открыли огонь, [под]полковник пришел в нашу траншею и предложил выглянуть из-за бруствера. Когда мы встали на площадку, то прямо над головами засвистели осколки, что всегда вызывало у меня чувство страха. И в этот момент до меня донесся далекий и мечтательный голос Уинстона: “Вы любите войну?” Я смог лишь сделать вид, что не расслышал вопроса. В тот момент я ненавидел войну всеми силами души, но уверен, что в тот же самый момент, как и во все другие, Уинстон ею наслаждался».