Чтение онлайн

Вернув официальную должность, позволявшую активно способствовать победе над врагом, Уинстон Черчилль с воодушевлением взялся за дело, и никто и никогда не мог упрекнуть его в недостатке энергии или воображения. Из его министерства, комфортно расположившегося в отеле «Метрополь» в нескольких минутах ходьбы от Адмиралтейства, по пятнадцать часов в сутки летели инструкции, предложения, доклады и директивы. Лишения и рост цен вызвали недовольство и волнения на оружейных заводах? Удовлетворить все законные требования рабочих, в частности повысить всем жалованье на 12,5 % и вернуть обратно на работу уволенных зачинщиков при условии, что они обязуются увеличить производство… Адмиралтейство требует себе бронеплиты, предназначенные для танков? Завалить их верфи и мастерские горами бронеплит так, чтобы они сами запросили пощады… Генералы не верят в полезность танков? Не имеет значения: надо построить тысячи танков и отправить их на фронт; тогда даже самые закостенелые офицеры поймут, что это оружие победы… Из-за неосторожных обещаний Военного кабинета поставить французам и итальянцам огромное количество продовольствия придется сократить перевозки железа, угля и стали на два миллиона тонн? Уведомить министров вооружений Франции и Италии о сокращении поставок им стали и боеприпасов в той же пропорции, чтобы они оказали давление на свои правительства на предмет уменьшения чрезмерных объемов продовольственных заказов… Не хватает железа и стали? Так почему бы не использовать ограды парков? Одни только решетки Гайд-парка дадут почти двадцать тысяч тонн! И потом, кто-то вообще думал собирать металл с полей сражений? На берегах Соммы его скопилось не менее семисот тысяч тонн! Устроить перерабатывающие цеха и плавильни вблизи передовой, вот и будет металл… Военное министерство полагает, что танки будут легко остановлены минными полями? Надо немедленно изучить вопрос и учесть возможные защитные меры, изобретенные Черчиллем лично: установка впереди танка молотов или валиков для подрыва мин; размещение тяжелых танков, способных выдержать детонацию мины, впереди колонны; установка бронеплит и т. п.

На тех, кто медлил с выполнением указаний нового министра, обрушивались громы и молнии; тем, кто осмеливался возражать, следовало в их же интересах запастись разумными доводами, ибо их ждала беседа с неумолимым инквизитором, которому всегда удавалось привести свои контраргументы. Извержение этого вулкана идей могло произойти и днем, и ночью; Черчилль даже распорядился установить кровать в своем кабинете, чтобы можно было работать и до рассвета, и после заката. Редкие часы досуга в Лондоне он тратил на… изучение прототипов нового оружия! Фактически он никогда не переставал ими интересоваться: за десять дней до своего возвращения в правительство направил премьер-министру длинный меморандум, включавший в себя планы разработки «шаланд со сдвижной носовой частью для транспортировки и выгрузки танков» и «плавающей дамбы из бетонных кессонов» – двух изобретений, которых ожидало блестящее будущее… четверть века спустя!

Указания, изобретения и предложения нового министра вооружений выходили далеко за границы его министерства. Британскому экспедиционному корпусу во Франции не хватает дальнобойных орудий? Бывший первый лорд Адмиралтейства вспоминает, что на ветхих кораблях Королевского военно-морского флота стоят превосходные пушки: почему бы их не снять и не использовать во Франции, поставив на колесный лафет, гусеничное шасси или железнодорожную платформу? Было от чего прийти в ярость новому первому лорду сэру Эрику Джеддсу, крайне ревниво относившемуся к своим прерогативам (даже когда он ими не пользовался) и не любившему делиться запасами (даже когда они были ему ни к чему)… Во Франции не хватает войск? В меморандуме Военному кабинету Черчилль заявляет, что достаточно было бы перебросить требуемое количество из тех чрезмерных резервов, что содержатся в Великобритании на случай гипотетического вторжения… Для службы в танковых войсках смогли найти только восемнадцать тысяч солдат, а нужно раза в два больше? Новый меморандум: почему бы не перевести в них в полном составе кавалерийские части, которые все равно простаивают без дела в условиях окопной войны? Как всегда, все предложения были обоснованы убедительными аргументами с приложением расчетов и фактов. Военный министр задыхался от злости при каждом таком вторжении в его вотчину – злости тем большей, что она не должна была прорываться наружу: можно было сколько угодно ругать офицера Черчилля и даже депутата Черчилля, но министр вооружений Черчилль – это уже величина, чьим добрым расположением следовало дорожить (если не желаешь остаться без боеприпасов и снаряжения).

Деятельность нашего министра этим не ограничивалась: если подполковник Черчилль в прошлом году даже из грязи траншей слал докладные записки и рекомендации о методах ведения войны, то разве можно представить себе, чтобы министр Черчилль от этого воздержался? Такое было просто физически невозможно! Уинстон не принадлежал к профессиональным стратегам, но он был одаренным дилетантом, которого переполняли идеи, тогда как у членов Военного совета, политиков мирного времени, их не было совсем. Феномен сообщающихся сосудов становился, таким образом, совершенно неизбежным, хотя министры и штабные офицеры шумно возмущались. Так, 22 июля секретарь Военного кабинета Морис Хэнки записал в дневнике свои впечатления от чаепития с новоиспеченным министром вооружений: «Ллойд Джордж передал ему мой доклад по военной политике; он уже хорошо осведомлен о ситуации в целом и знает обо всех наших военных планах, что, по моему мнению, совершенно неправильно». Мышление деятелей того времени было так устроено, что вполне типичным было считать «неправильным» то, что министр вооружений находится в курсе военных планов своего правительства! Планов робких и размытых, за исключением одного – безумно дерзкого, скрупулезно точного и… потенциально катастрофичного: это был план наступления во Фландрии.

Вечером 22 июля Черчилль написал Ллойд Джорджу, предостерегая его в очередной раз от нового наступления во Франции и умоляя сократить сроки всех ранее утвержденных операций; вместо этого было бы лучше направить подкрепления итальянцам, о чем думал и сам Ллойд Джордж. Черчилль предлагал использовать шесть дивизий генерала Саррайля, уже два года простаивавших в Салониках, для открытия нового фронта на Балканах или разгрома турецких войск западнее Босфора, что вызвало бы цепную реакцию на Ближнем Востоке. Но все напрасно: Ллойд Джордж, скрепя сердце, последовал решению Военного кабинета, остававшегося под влиянием начальника Главного штаба Робертсона и главнокомандующего Хейга, а те в своей гипнотической приверженности миражу войны на изнурение не извлекли уроков из кровавого поражения Нивелля у Шмен-де-Дам двумя месяцами ранее и пребывали в уверенности, что массированной атакой пехоты и конницы в направлении Ипра и Пасшенделе они смогут вернуть бельгийские порты на Ла-Манше – Остенде, Зебрюгге и Антверпен. Дорогостоящее заблуждение. Наступление 31 июля захлебнулось, как и все предыдущие: немцы, крепко засевшие в траншеях и предупрежденные долгой артиллерийской подготовкой, заставляли щедро оплачивать кровью каждый метр болотистой почвы, не представлявшей ни малейшего стратегического значения. Как обычно, британские генералы упорствовали в своем заблуждении, и атаки продолжались три с половиной месяца. В итоге удалось занять восемьдесят пять квадратных километров ценой ста пятидесяти тысяч убитых и трехсот тридцати тысяч раненых…

Черчилль, делавший все возможное и невозможное для снабжения оружием и боеприпасами наступления, о пагубности которого он предупреждал официально, выступил перед коллегами с неопровержимыми обвинениями в адрес апологетов войны на изнурение: «Если, наступая, мы теряем в три-четыре раза больше офицеров и в два раза больше нижних чинов, чем обороняющийся противник, то спрашивается, кого мы изнуряем?» Хороший вопрос… Но на тот момент истощилось только терпение Ллойд Джорджа. В середине октября, когда наступление во Фландрии увязло в грязи, донесения разведки раскрыли ему масштаб катастрофы; 25 октября он узнал о поражении при Капоретто: за три дня наступления австро-германские войска обратили в бегство миллион итальянцев, взяли в плен двести тысяч человек и захватили тысячу восемьсот орудий… И ведь всего за несколько дней до этого печального события генерал Хейг заверил премьер-министра, что Италия «сможет выстоять без нашей помощи». Когда уже после разгрома его спросили, возможно ли отправить в Италию две дивизии, главнокомандующий столь же уверенно отвечал, что наилучшее средство помочь союзникам – «продолжать отвлекать Людендорфа» во Фландрии.

Ллойд Джордж больше не верил Хейгу; еще до начала заседания Военного кабинета он спросил совета у Черчилля и генерала Генри Уилсона, и мнения обоих совпали: надо немедленно послать итальянцам подкрепления. Две недели спустя на итальянском фронте сражались пять британских и пять французских дивизий, а Черчилля отправили 18 ноября в Париж договариваться с итальянским и французским коллегами [105] о перевооружении итальянской армии винтовками, пулеметами и полевой артиллерией. Между тем в Париж и Лондон дошла новая ужасная весть: в Петрограде к власти пришли большевики, заявившие о намерении заключить мир с Германией; Россия, оттягивавшая на себя миллион немецких солдат и три тысячи орудий, собиралась дезертировать из лагеря союзников, что позволило бы немцам сконцентрировать все силы на Западном фронте… В Париже некоторые министры признавались Черчиллю, что исчезновение «русского парового катка» может предзнаменовать поражение Антанты.

За четыре месяца на посту министра вооружений Черчилль побывал во Франции пять раз. Для согласования действий с французским коллегой? Для оценки потребностей на месте и контроля эффективности поставок вооружения и боеприпасов? Чтобы прощупать настроения офицеров и направить их в нужное русло? Чтобы посмотреть, насколько продвинулась вперед оборонительная тактика и техника со времени его пребывания на фронте? Для получения из первых рук разведданных о численности и намерениях врага? Или просто потому, что он никогда не мог устоять перед притяжением поля боя? Всего понемногу. Подполковник Черчилль, опальный политик, вернулся в траншеи Фландрии полномочным министром, но это был тот же человек: ему все надо было увидеть, все понять, все оценить, все проверить; он все так же любил опасность и по-прежнему вел себя так, словно победа в войне зависела лишь от него… Только сейчас это так и было. Увиденное на фронте нашло отражение в отчетах и докладах, которыми он забрасывал коллег в правительстве; составляя эти поразительные документы, он без конца стремился определить оптимальные условия для достижения победы и наилучшие аргументы для убеждения косных военных и скользких политиканов…

В начале ноября генерал Хейг практически исчерпал свои резервы после провала наступления на Пасшенделе и, посчитав, что терять во всех смыслах больше нечего, приказал провести танковую атаку в секторе Камбрэ: раз уж они там, пусть сделают хоть что-нибудь! 20 ноября четыреста танков без артиллерийской подготовки прорвали оборону немцев южнее Камбрэ на фронте в два километра. Эффект неожиданности был полным как для немцев, потерявших пятнадцать тысяч человек и двести орудий, так и для британцев, не предусмотревших пехотного сопровождения и потому не сумевших развить успех. На захваченной территории почти сразу же появилась знакомая фигура – Уинстон Черчилль примчался лично разобраться, при каких условиях добились успеха «его» танки. Он учитывает все (тип гусеничных траков, предел продвижения, складки местности, состояние проволочных заграждений и траншей, положение трупов на линии огня) и обо всем отправляет подробный отчет Ллойд Джорджу. По возвращении в Лондон Черчилль в доступных словах преподал Военному кабинету урок стратегии этого половинчатого успеха: в Камбрэ за сорок восемь часов удалось захватить шестьдесят семь квадратных километров ценой менее десяти тысяч убитых и раненых, затратив 6,6 миллиона фунтов боеприпасов, тогда как во Фландрии за четыре месяца наступления заняли восемьдесят шесть квадратных километров ценой трехсот тысяч убитых и раненых и 84 миллионов фунтов боеприпасов… Какая из операций оказалась более рентабельной? Учитывая тот факт, что его министерство успело получить указания по подготовке к наступлению, запланированному на весну 1918 г. и рассчитанному на тридцать недель (!), не должен ли Военный кабинет запретить подобное безумие и не начинать наступления, пока не накопит достаточно сил, чтобы проводить атаки по примеру Камбрэ при подавляющем превосходстве в аэропланах, танках, газах, тяжелой артиллерии, минометах и при массированной поддержке американцев?

На этот раз, к великому облегчению Черчилля, его послание было услышано. В штабах царили уныние и страх после бесконечных неудач у Пасшенделе. Увы! В неприятии наступления премьер-министр пошел еще дальше: утратив всякое доверие к главнокомандующему и начальнику главного штаба, он решил радикально изменить политику; опасаясь, что не устоит под нажимом Хейга, чью идею весеннего наступления поддержала пресса, Ллойд Джордж просто-напросто стянул все резервы в Великобританию и выделял главнокомандующему подкрепления по крохам. С политической точки зрения это был ловкий ход, но в стратегическом плане он обернулся катастрофой. Черчилль-то сразу увидел опасность: ослабленный недавними потерями и лишенный подкреплений, корпус Хейга был бы не в состоянии сдержать наступление кайзеровской армии; в длинном меморандуме от 8 декабря о численности войск он просил незамедлительно прислать подкрепления экспедиционному корпусу и сохранить его для будущих операций. Черчилль считал, что опасность велика, и три дня спустя, выступая с речью в Бедфорде, воззвал к общественному мнению: «Мы должны сделать так, чтобы в следующие несколько месяцев большая часть нашей армии находилась на отдыхе и обучении в тылу, подобно леопарду готовая к прыжку на германские орды. Массы орудийных стволов, горы снарядов и тучи аэропланов – все должно быть готово и все должно быть на месте». Играя на всех регистрах, он направил 19 января 1918 г. личную записку Ллойд Джорджу, протестуя против приоритета при наборе рекрутов, которым продолжал пользоваться флот: «Для меня это просто немыслимо. Именно на Западном фронте опасность велика, и кризис разразится еще до июня. Поражение на этом театре станет фатальным. Прошу вас, не позволяйте вашей досаде на просчеты, допущенные военными в прошлом (ответственность за которые я разделяю в полной мере), приводить вас к недооценке масштаба готовящейся кампании или к лишению армии того, что ей необходимо. […] Нужен хороший план контрнаступления, подготовленный заблаговременно, чтобы ослабить натиск на атакованные цели. […] Немцы – грозный противник, и их полководцы лучше наших. Подумайте об этом и действуйте».

И снова он старался зря; Ллойд Джордж и Военный кабинет не воспринимали угрозу всерьез: они полагали, что при наступлении немцев ожидает та же участь, что и англичан на Ипре или в Пасшенделе. Ничто не могло убедить в обратном этих новых противников наступательной тактики, ибо нет больших фанатиков, чем новообращенные. К середине февраля после сложных маневров Ллойд Джорджу удалось отправить в отставку сэра Уильяма Робертсона, начальником главного штаба после него стал сэр Генри Уилсон. Уроженец Ольстера и убежденный юнионист, последний питал симпатий к Черчиллю не больше, чем предшественник, но он был не так зашорен, и одним из первых его шагов на новой должности было увеличение численности танковых войск с восемнадцати до сорока шести тысяч человек…