Чтение онлайн

Все эти «души прекрасные порывы» были на самом деле весьма деликатным делом: приводя в доказательство своих слов факты и цифры, Черчилль, не умевший скрытничать, должен был соблюдать крайнюю осторожность, чтобы не выдать своих информаторов и сведений, которые могли бы быть использованы врагом. И потом, роль стороннего критика его никогда не устраивала, он хотел действовать, участвовать, брать на себя ответственность, оказывать прямое влияние на грядущие судьбоносные события. Одним словом, он мучительно переживал, что был отстранен от власти и не мог повлиять на политику страны. Его речи были прежде всего призывами к министрам принять срочные меры, которые он не мог провести сам: ускорить перевооружение, начав с выделения «средств на увеличение ВВС вдвое и еще больших сумм, чтобы увеличить их вдвое еще раз»; приступить без промедления к приобретению земли под будущие аэродромы, открыть больше летных школ, переоборудовать гражданские заводы для быстрого перехода на выпуск военной продукции; создать Министерство обороны для обеспечения координации действий Адмиралтейства, Министерства авиации и Военного министерства. Надо было бы также создать Министерство снабжения по образцу и подобию Министерства вооружений, которым Черчилль управлял двадцать лет назад; развеять пацифистскую иллюзию, ослеплявшую общество, объяснив абсолютную необходимость эффективной обороны; пересмотреть программы кораблестроения, убрав условия Лондонского договора, по которым с 1930 г. ограничивалось водоизмещение эсминцев, крейсеров и подводных лодок; согласовать британскую внешнюю политику с политикой Франции, Италии (ее нужно убедить отказаться от завоевания Абиссинии, пока не поздно) и даже СССР, чье вступление в Лигу Наций вызвало у Черчилля горячее одобрение, поскольку большевистская угроза казалась ему на тот момент менее опасной, чем гитлеровская; поддерживать всеми силами миротворческую миссию Лиги Наций, предоставив ей средства для активных действий и претворения в жизнь своих решений; активизировать исследования в области противовоздушной обороны, увеличив финансирование разработки радарных установок и экспериментальных снарядов. Последней задачей занимался специальный орган – Комитет по исследованиям в области противовоздушной обороны, но он подчинялся министру авиации, а тот интересовался им не больше, чем военный министр – танками в годы Первой мировой. Черчилль потребовал создать новую структуру при Имперском комитете обороны, что и было сделано в марте 1935 г., но за три месяца новый подкомитет провел всего два заседания, что для Черчилля было вопиющим проявлением несерьезного отношения к делу, и по палате общин снова разносилось эхо его резких обвинительных речей… Наконец, Черчилль добивался обсуждения в парламенте оборонных вопросов на закрытых заседаниях, чтобы все проблемы могли дискутироваться свободно, без опасения выдать секреты врагу.

Для властей предержащих все это было слишком хлопотно и неуместно. В свете поставленных ими самим себе целей – бюджетный баланс, политика мира и голоса избирателей – советы Черчилля были совершенно неприемлемы. Но как заставить замолчать этого смутьяна, который, если не принять меры, обязательно взбудоражит общественное мнение? Лишить его положенного тайному советнику права доступа к конфиденциальной информации? Это бы только сделало из него мученика, осложнило бы донельзя отношения с палатой общин и ничего бы не решило, благо у Черчилля явно были свои источники информации, которые ни Болдуин, ни Макдоналд не могли точно установить. Если бы они соизволили прочитать адресованные им военные и дипломатические отчеты, то сразу бы открыли, что их главный обличитель получает те же документы, а значит, пользуется услугами сообщников, занимающих высокие посты в Министерстве иностранных дел, Военном министерстве, Адмиралтействе и штабе ВВС. Но военные вопросы и внешняя политика были им настолько неинтересны, что их равнодушие надежнее всего берегло анонимность информаторов депутата от Эппинга! К тому же это был не простой депутат: он носил прославленное имя, девять раз назначался министром, прекрасно проявил себя на последней войне (да и на нескольких предшествующих), был лучшим оратором парламента, пользовавшимся расположением короля Георга V, лично знал в течение тридцати лет весь генералитет и сам мог устроить себе встречу с послами хоть Италии, хоть Советского Союза. Он был недосягаемым и тем более грозным противником, что обладал превосходным чувством юмора и не отличался злопамятностью. Стэнли Болдуину, своей главной (после Макдоналда) мишени, он любезно преподнес первый том биографии Мальборо с дарственной надписью и даже навестил его во время лечения на курорте Экс-ле-Бен… И что прикажете делать с таким феноменом?

Но Макдоналд, Болдуин, Саймон и Хоар были опытными политиками и знали, что у каждого человека найдется ахиллесова пята. У Черчилля она заключалась в его репутации увлекающегося, пылкого энтузиаста, склонного к преувеличениям… 25 ноября 1934 г. Сэмюель Хоар предложил кабинету, чтобы Болдуин обвинил Черчилля в чрезмерных требованиях. Члены правительства предстанут людьми серьезными и уравновешенными, заботящимися о благе народа, а к безответственному паникеру Уинстону Черчиллю отнесутся с ироничным снисхождением…

Кто мог бы справиться с этой задачей лучше Стэнли Болдуина? Добродушный, флегматичный, с медоточивой речью и с вечной трубкой в зубах, лорд-президент был воплощением умеренности и здравого смысла. Не он ли говорил восемь месяцев назад: «Правительство проследит за тем, чтобы по мощи военно-воздушных сил мы более не уступали ни одной из стран, расположенных на досягаемом расстоянии от наших берегов»? 28 ноября 1934 г., строго следуя принятому три дня назад сценарию, Болдуин перешел в контрнаступление в палате общин. Черчилль по имеющимся у него и уже известным нам данным представил крайне мрачную картину текущего положения, придя к заключению, что «немецкая авиация быстро приближается к паритету с нашей. В следующем году, если все останется без изменений, она будет столь же сильной и, быть может, даже более сильной, чем наша». На это Болдуин сухо заметил, что приведенные цифры «сильно завышены» и что «нельзя достоверно утверждать, что военно-воздушные силы Германии приближаются к паритету с нашими». Напротив, Королевские ВВС «сохраняют преимущество почти в 50 %».

В действительности Болдуин знал, что Черчилль ничуть не преувеличивал и оставался по эту сторону правды, поскольку служащие Министерства иностранных дел, Военного министерства, Министерства авиации и некоторых других министерств подтверждали это неоднократно. Просто лорд-президент (как и премьер-министр, и министр иностранных дел) считал, что не всю правду надо говорить, особенно в том, что касается таких ненавистных и непопулярных тем, как оборона… «Спите спокойно, добрые люди! Мы все преодолеем, потому что по-прежнему сильнее всех. Позор тем, кто осмеливается утверждать обратное!» Фокус удался на славу, Болдуину аплодировала в едином порыве вся палата общин. Пресса обрушилась на «милитаристскую истерию» Черчилля; ни один чиновник, ни один министр не посмел бы публично заявить, что народу лгут; и британцы, жаждавшие спокойствия, вернулись в уютный мирок пацифистских иллюзий. Но тут, в который раз, вмешался Гитлер и все испортил: 25 марта 1935 г., находясь с визитом в Берлине, Саймон и Иден своими ушами слышали, как фюрер во всеуслышание заявил, что рейх достиг паритета с Великобританией в части боевой авиации. Скрыть данный факт было невозможно, завтра о нем раструбили бы все немецкие газеты…

В Лондоне новость произвела эффект разорвавшейся бомбы и поначалу даже вызвала панику в правительстве. Министра авиации лорда Лондондерри, тщетно добивавшегося кредитов в течение многих лет, будут упрекать в том, что он не просил большего. После двух месяцев раздумий Болдуин решил частично признать свою вину. 22 мая он заявил в палате общин: «У меня не было и нет оснований считать ложными те цифры по немецкой авиации, что я приводил в ноябре. На тот момент они соответствовали действительности. Но в моих прогнозах я был неправ. Здесь я допустил грубую ошибку. […] Какими бы ни были просчеты – а мы все готовы согласиться с критикой, они не могут быть отнесены на счет такого-то или такого-то министра, это вина всего правительства, мы все несем ответственность и все достойны порицания». Черчилль решил развить успех: «Все мы знаем, что министры не могли умышленно ввести парламент в заблуждение, это было бы чудовищным преступлением. Но совершенно очевидно, что где-то в промежутке между разведывательными службами и главами министерств произошло преуменьшение фактов. Парламент должен настоять, чтобы по данному вопросу была внесена полная ясность».

Разумеется, ничего подобного не произошло, и самое удивительное – Стэнли Болдуин стал после этого дела популярен как никогда. «Можно было даже заметить, – напишет разгневанный Уинстон, – странный прилив энтузиазма в отношении министра, который не постеснялся признать, что допустил ошибку. […] Многие депутаты-консерваторы, кажется, сердиты на меня за то, что я поставил их вождя в трудное положение, из которого он сумел выбраться лишь благодаря своим врожденным смелости и честности». По правде сказать, поведение лейбористов и либералов на том заседании поражает. Так, лидер лейбористов Клемент Аттли заявил: «Наша цель – сокращение вооружений, за которым последует полное разоружение», к чему Арчибальд Синклер добавил от имени либералов: «Правительство должно представить четкие и подробные предложения по упразднению военно-воздушных сил и пригласить Германию активно сотрудничать с нами».

Черчиллю, рассчитывавшему на разворот общественного мнения после таких масштабных разоблачений, все это казалось просто безумием, но ничто не могло подорвать популярность Болдуина, сменившего Макдоналда на посту премьер-министра 7 июня 1935 г. Через четыре месяца его партия одержит триумфальную победу на всеобщих выборах, получив четыреста тридцать два места против ста пятидесяти четырех у лейбористов и всего двадцати одного у либералов. Разве не доказывает подобный успех, что Болдуин при всех перекосах его внешней политики звучал в унисон с британским общественным мнением?

Легко можно представить разочарование Черчилля в конце 1935 г. Рассчитывая, что его пригласят в правительство, он снизил накал разоблачений и даже поддержал кандидатов от Консервативной партии на выборах, но его расчеты не оправдались. Его депутатское содержание в триста фунтов и литературные гонорары более не позволяли нести огромные расходы по содержанию поместья Чартвелл, так что он даже подумывал его продать. Биография Мальборо получилась непомерно раздутой, к большому огорчению издателя, никак не рассчитывавшего, что она составит четыре толстых тома. Семья доставляла одни неприятности. Рэндолф сделался невыносимым и устраивал скандалы в клубах, салонах и политических собраниях, к тому же влез в большие долги; Диана развелась всего через год; Сара, которой исполнился двадцать один год, пыталась сделать театральную карьеру, но вместо пьес Шекспира блистала в кордебалете; к ужасу своих родителей, она связалась с австрийцем Виком Оливером, дважды разведенным актером мюзик-холла, за которого выйдет замуж в 1936 г. [134] Черчилль даже получит по этому поводу несколько сочувственных писем от своих политических врагов, и в первую очередь от Стэнли Болдуина! Клементина, верная жена, советник и друг, все чаще уезжала из Чартвелла, занимаясь туризмом и посещая музеи, и один раз даже отправилась в круиз по южной части Тихого океана (где у нее случился мимолетный роман с юным и богатым торговцем предметами искусства [135] ).

У Черчилля началась полоса неудач… В октябре 1935 г. парламент ратифицировал «индийский билль» – акт по управлению Индией, предоставлявший стране широкую автономию, что означало окончательное поражение Черчилля. Но больнее всего его задело решение Болдуина, принятое весной 1936 г. Согласившись под давлением военных на создание Министерства обороны, он должен был назначить главу нового ведомства. Абсолютно все, включая политических противников, считали Черчилля единственным возможным претендентом на эту должность. Разве он не занимал последовательно посты первого лорда Адмиралтейства, министра вооружений, военного министра и министра авиации? У него были и опыт, и любовь к профессии военного, тогда как его коллеги не могли похвастаться ни тем, ни другим. Сам Невилл Чемберлен написал своему сводному брату Остену: «Когда вопрос касается боеспособности, Уинстон, несомненно, самый подходящий человек». Увы! Вопрос о боеспособности не стоял, и Стэнли Болдуин остановил свой выбор на сэре Томасе Инскипе, выдающемся юристе и теологе, не имевшем ни малейшего понятия о проблемах обороны. «Самое странное назначение с тех пор, как конь Калигулы был сделан консулом», – прокомментировал профессор Линдеманн. В любом случае, у сэра Томаса Инскипа не было никакой власти (и даже своего кабинета); позже он признается генералу сэру Джону Кеннеди, что потратил полгода только на то, чтобы разобраться в своих обязанностях. Еще столько же ему потребовалось, чтобы получить представление о состоянии британских вооруженных сил. И когда он, наконец, все узнал, то был глубоко шокирован.

Надо ли удивляться, что Уинстон Черчилль был столь подавлен? Ральфа Виграма, начальника отдела Центральной Европы в Министерстве иностранных дел и одного из главных осведомителей Черчилля, настолько потрясли безудержный милитаризм, увиденный в Германии, и безрассудный пацифизм, ожидавший его дома, что он предпочел покончить с собой; за несколько дней до самоубийства он признался жене: «Весь мой труд за много лет оказался ненужным. Мне не удалось донести до людей здесь, что же поставлено на карту. Полагаю, что я недостаточно силен для этого». Черчилль не считал самоубийство выходом для себя: «В конце концов, – писал он, – ничто не мешает продолжать делать то, что считаешь своим долгом, и идти на риск, пока не будешь выведен из боя». «Как? Сдаться? Но я еще даже не начал сражаться!» – восклицал юный герой Войны за независимость США Джон Пол Джонс… В том же духе мог ответить и Уинстон Черчилль. Этот шестидесятилетний человек, поседевший в ратном строю, прекрасно знал, что жизнь – особенно его – всего лишь вечное движение гирьки в часах, и когда достигнешь пола, тебя снова поднимут на самый верх.