Чтение онлайн

Всегда сомневавшийся в целесообразности вооружения и решительно не принимавший связанных с ним затрат, Невилл Чемберлен рассчитывал обойтись без него за счет новых внешнеполитических инициатив. Вот почему, став премьером, он заявил министру иностранных дел Антони Идену: «Я уверен, вы не станете возражать, если я буду больше интересоваться внешней политикой, чем Стэнли Болдуин»; и мистер Иден заметил по этому случаю: «Мы оба знали, что интересоваться меньше было просто невозможно…» К несчастью, простого интереса было недостаточно; незадолго до смерти сэр Остен Чемберлен, возможно охваченный предчувствием, предупредил сводного брата: «Невилл, не забывайте, что вы ничего не смыслите в иностранных делах». Этот неоспоримый факт подтверждали прямо или косвенно многие современники от Ллойд Джорджа, описавшего его как «хорошего бургомистра Бирмингема в голодный год», до Черчилля, считавшего, что Невилл «смотрел на мир через скверные очки муниципального сборщика налогов». Но оценка нового первого лорда Адмиралтейства была, несомненно, самой точной: «У Чемберлена было много достоинств, однако у него не было ни знания мира, ни воображения, способного восполнить недостаток знания. Европа была ему чужда и незнакома. Он многого добился в качестве мэра Бирмингема и воспринимал диктаторов Германии и Италии как мэров Ливерпуля и Манчестера, которые принадлежали к другим партиям и имели разные интересы, но должны были заботиться о благе всего человечества и быть людьми такими же разумными и положительными, как и он сам».

Провидческая речь, сразу предсказавшая и июнь 1940-го, и декабрь 1941-го, и даже апрель 1949-го! Тогда она вызвала некоторый резонанс во всех европейских столицах от Парижа до Москвы, но не произвела ни малейшего эффекта на Даунинг-стрит… Как и все предшествующие (и последующие) речи Черчилля, она не была замечена людьми, не способными ее понять: их политика умиротворения шла вразрез со всем, о чем предупреждал депутат от Эппинга. Черчилль ничего не мог поделать; единственное, что ему оставалось, – продолжать свои проповеди, которые зашоренные депутаты и общество, все так же мало интересующиеся событиями за рубежом, слушали со смесью восхищения, раздражения и равнодушия. «Предупреждения Черчилля, – заметит позже Филипп Гедала, – стали столь же обыденными, как пение муэдзина в час молитвы».

Но неверные были бы поражены, узнав, что этот вопиющий в пустыне проводил собственную, альтернативную дипломатию и вел переговоры с именитыми собеседниками, например с немецким посланником Иоахимом фон Риббентропом. Майским вечером 1937 г. тот сообщил ему, что Гитлер готов гарантировать целостность Британской империи, если ему предоставят полную свободу действий в Восточной Европе – Польше, Украине и Белоруссии, на что Черчилль ответил, что, несмотря на неважные отношения с коммунистической Россией, его страна никогда не одобрит немецкую экспансию такого рода. Желая исправить просчеты политики умиротворения, Черчилль добавил, что «не стоит недооценивать Англию и судить о ней по поведению нынешнего режима». Среди тайных собеседников Черчилля был сэр Сэмюель Хоар собственной персоной: один из его злейших врагов в парламенте обращался к нему за советами по наилучшей стратегии для флота в Средиземном море. Хозяин Чартвелла не обделял советами Антони Идена и в феврале 1938 г. даже подсказал ему слова для прощальной речи при объявлении отставки! В Париже, Лондоне или Чартвелле он встречался с Леоном Блюмом, Поль-Бонкуром, Полем Рейно и генералом Гамеленом; он продолжал обмениваться с ними сведениями о вооружении Германии, выдавая по ходу советы политического или военного характера, которые вежливо выслушивались. Среди нежданных гостей был Конрад Хенлейн, лидер нацистской организации судетских немцев [137] : Черчилль принял его по просьбе Ванситтарта в момент, когда Гитлер развернул кампанию за права немецкого меньшинства в Чехословакии. Наш депутат-воин-дипломат попытался разрешить назревавший конфликт, обещав Хенлейну провести с чехословацким руководством переговоры о предоставлении Судетам автономии, что не угрожало бы независимости Чехословакии; и он действительно мог этого добиться, если бы Хенлейн не оказался обыкновенным провокатором на службе у фюрера, точно таким же, как другой посетитель Черчилля – гауляйтер Данцига Альберт Фёрстер.

Летом 1938 г., когда немецкая угроза немецкого вторжения в Чехословакию приняла вполне отчетливые очертания, Черчилль под большим секретом принял у себя в Чартвелле майора Эвальда фон Клейст-Шменцина, члена антифашистского немецкого кружка, сообщившего, что до нападения на Чехословакию остались считанные дни, и попросившего составить послание, которое позволило бы «упрочить в Германии всеобщее чувство отвращения к войне». Проконсультировавшись в Министерстве иностранных дел, Черчилль передал антифашисту ноту, подписанную собственноручно, где заявлялось, что любое нарушение чехословацкой границы приведет к мировой войне, в которой Англия и ее союзники будут драться до конца, «чтобы победить или умереть». Это было вполне в духе политики, проводимой Черчиллем уже несколько месяцев: убедить Гитлера в решительном настрое Англии и ее союзников, чтобы вынудить его воздержаться от военной авантюры с непредсказуемыми результатами. Если вспомнить действия того же Черчилля двадцать четыре года назад в период, предшествовавший Первой мировой войне, можно заметить, что его тактика ничуть не изменилась: демонстрировать свою силу и решительность, чтобы не приходилось к ним прибегать…

2 сентября 1938 г., когда чехословацкий кризис достиг апогея, посол СССР Иван Майский лично отправился к Черчиллю в Чартвелл. Черчилль, конечно, был антикоммунистом № 1 в королевстве, но прагматичного Иосифа Сталина подобные мелочи не смущали: враг моего врага – мой друг, а Черчилль считался врагом Гитлера уже пять лет. Речь шла о создании единого фронта Франции, Великобритании и СССР для противодействия Германии в чехословацком конфликте. Советский министр иностранных дел М. М. Литвинов, опасаясь отпора со стороны столпов умиротворения с Даунинг-стрит, предпочел зайти с фланга, рассчитывая на поддержку Черчилля. Он обманулся в своих ожиданиях только отчасти: Черчилль приложил все силы, чтобы советское предложение было принято, направив длинный меморандум министру иностранных дел Галифаксу. Хотя благородный лорд принадлежал к сторонникам умиротворения, его иногда посещали сомнения в правильности выбранного политического курса; в такие моменты он был особенно уязвим для аргументов депутата от Эппинга, который не только обладал величайшим даром убеждения, но еще и был его начальником в Министерстве колоний тридцать лет назад. Увы! Несмотря на положительный отзыв лорда Галифакса, меморандум Черчилля был яростно исчеркан на Даунинг-стрит сэром Хорасом Уилсоном, а позже изорван в клочки Невиллом Чемберленом… Меморандум о советском предложении не стал исключением из правила; премьер-министр по-прежнему считал, что вместо того, чтобы угрожать Гитлеру силой оружия или альянсами, разумнее успокоить его и подкупить уступками и тайной поддержкой его экспансионистской политики в надежде, что та будет направлена скорее на Восток, чем на Запад.

Чемберлена посетила мысль, показавшаяся ему гениальной и оказавшаяся в итоге катастрофической: на фоне усиливавшихся беспорядков в Судетской области, инспирированных нацистами, и растущей угрозы немецкого вторжения на территорию Чехословакии он посчитал себя единственным человеком, способным спасти мир. Британский премьер решил лично встретиться с А. Гитлером, не понимая, насколько он не способен противостоять запугиванию со стороны фюрера, глубоко презиравшего его политику слабости и умиротворения. Чемберлен трижды приезжал в Германию: в Берхтесгаден 15 сентября, в Годсберг 22-го и, наконец, в Мюнхен 29-го. С последней конференции, в которой также приняли участие Э. Даладье и Б. Муссолини, Чемберлен привез четырехстороннее соглашение (декларацию о добрых намерениях, подписанную Гитлером) и впечатление, что фюрер – «человек, на которого можно положиться, если он дал слово». Между делом он бросил чехов на произвол судьбы, поддержав вместе с его французским аналогом Даладье диктатуру фюрера: чехословацкие войска должны были оставить Судетскую область, передав немцам мощные укрепления в Богемском четырехугольнике в целости и сохранности. Утратив без единого выстрела главный оборонительный рубеж, Чехословакия оказалась беззащитной перед немецким вторжением, в неизбежности которого не сомневался уже ни один разумный человек [138] .

Увы! Чемберлен ничего не подозревал, а британское общество – тем более: возвращение в Лондон «Человека, который спас Мир!» было триумфальным; пресса расточала похвалы, в палате общин его встречали как героя. Мюнхенские соглашения были ратифицированы подавляющим большинством голосов. Впрочем, в победном гимне прозвучало несколько фальшивых нот, некоторые из них особенно резали слух. Так, 1 октября первый лорд Адмиралтейства Дафф Купер подал в отставку и два дня спустя объяснил свое решение палате общин несогласием с Мюнхенскими соглашениями, бывшими, по его мнению, чистой воды предательством; в тот же день против трусливого дезертирства, из-за которого Чехословакия была брошена на произвол судьбы, выступили Иден, Эттли, Арчибальд Синклер, Эмери, МакМиллан и Брэкен. Но они были островком в море почитателей героя Мюнхена так же, как и Черчилль, которому это не помешало выступить 5 октября по данному случаю с одной из своих самых замечательных гневных отповедей: «Мы потерпели полное поражение. Условия, которые привез нам премьер-министр, могли быть получены обычными дипломатическими путями в любой момент еще летом. И больше того, если бы чехов с самого начала предоставили самим себе и сразу предупредили, что им нечего рассчитывать на какую-либо помощь Запада, они добились бы для себя лучших условий; в любом случае, условий хуже быть просто не может. […] Вот увидите, что через какое-то время, которое может занять годы, но может и месяцы, Чехословакия будет полностью поглощена нацистским режимом. […] Наш народ должен знать, что мы потерпели поражение без войны, и его последствия будут долго преследовать нас на нашем пути. И не думайте, что все закончилось; это только начало сведения счетов, первый глоток, первые капли из горькой чаши, из коей нам предстоит еще не раз испить, год за годом, если только резкий подъем военной мощи и духа нации не поможет нам встать на защиту нашей свободы, как в былые времена».

Все было напрасно. В то время многие полагали, что протест Черчилля против Мюнхенских соглашений – политическое самоубийство; но ясно одно, что в конце 1938 г. он отрезал Уинстона от подавляющего большинства британского общества, не снискав ему при этом поддержки противников политики примирения в парламенте. Лейбористы и либералы ему по-прежнему не доверяли, и даже некоторые диссиденты-консерваторы из группы Антони Идена, такие как МакМиллан, Сидней Херберт, Эдуард Спирс или Дафф Купер, предпочитали его избегать, по крайней мере на людях; считалось, что он слишком непредсказуем, слишком радикален и слишком враждебно настроен по отношению к правительству. 17 ноября 1938 г. Чемберлен публично подверг его критике в палате общин, обвинив в «отсутствии здравого смысла». Аппарат Консервативной партии неоднократно предпринимал попытки восстановить против него избирателей Эппинга, но безрезультатно. Газеты были настроены против Черчилля, его встречи с читателями и избирателями проходили при полупустых залах, и даже король Георг VI публично поддержал Чемберлена. Столкнувшись с такой стеной непонимания, большинство политиков махнули бы на все рукой или поставили бы свои паруса по ветру.

Но Черчилль не был обычным политиком, и в конце 1938 г. всякий, кто попробовал бы повсюду следовать за ним, скоро свалился бы с ног от усталости. Черчилль продолжал строчить статьи об угрозе нацизма и пагубности политики умиротворения, устраивал обеды в гостинице «Савойя» для оппозиционеров всех мастей, которых он попытался объединить в группу «Фокус»; постоянно принимал в Чартвелле антифашистов со всей Европы и вел обширную переписку с французскими, чешскими, польскими и румынскими министрами; он даже отправился в Париж, чтобы поддержать противников «политики слабости» министра иностранных дел Жоржа Бонне и убедить Жоржа Манделя и Поля Рейно не уходить в отставку в знак протеста против мюнхенской капитуляции; он то и дело звонил Чемберлену и Галифаксу, чтобы получить информацию и поделиться советами. В то же самое время он своими руками строил коттедж в Чартвелле, рисовал, писал длинные письма вечной путешественнице Клементине и усердно работал, чтобы залатать дыры в своем бюджете. Обвал курса американских акций поставил его на грань разорения, так что пришлось выставить на продажу поместье Чартвелл! Благодаря поддержке влиятельного бизнесмена (и одного из главных информаторов о положении в Германии) сэра Генри Стракоша он смог снять свой дом с торгов и вернуть видимость финансового благополучия. Впрочем, ее удавалось поддерживать только упорным трудом на литературной ниве; так, летом 1938 г. он завершил четвертый том биографии герцога Мальборо – блестящий ответ недоброжелательным высказываниям Маколея; в книге с редким талантом и бесподобной точностью описывались места военных действий, стратегии сторон и стремительные кампании герцога, хотя надо признать, что нюансы характеров и сложность персонажей ускользали от Черчилля в его книгах точно так же, как в жизни. Не завершив еще биографию, Черчилль уже пишет первые главы «Истории англоязычных народов» – удивительной исторической фрески, охватывавшей период от римского владычества до Англо-бурской войны! Литературные подвиги совершались между 22 часами вечера и 4 часами утра при помощи трех секретарей, полудюжины помощников и многих литров виски и шампанского…

Не слишком ли много для обычного человека? И это еще без учета основной деятельности Уинстона Черчилля! Ибо самое светлое время суток и самое большое внимание депутата от Эппинга в те годы занимали вопросы обороны: он регулярно участвовал в работе подкомитета по исследованиям в области противовоздушной обороны; ежедневно принимал офицеров и чиновников, приходивших поделиться сведениями о недостатках и проволочках в деле перевооружения Великобритании; по этим данным готовил и рассылал министрам (и премьеру) бесчисленные доклады по всем аспектам военной организации: противовоздушной обороне городов, готовности флота, маскировке аэродромов, накоплению стратегических запасов, пропаганде, снабжению гражданского населения в условиях войны и т. п. Новую планку в отношениях с правительством Черчилль взял, когда стал направлять министрам секретные документы, добытые незаконно (часто в их же собственных министерствах), требуя считать их конфиденциальной информацией и не пытаться выяснять, как они к нему попали! Министр координации обороны сэр Томас Инскип вернул ему один из таких документов со словами: «Поскольку вам угодно, чтобы я считал меморандум сверхсекретным, возможно, будет нежелательно хранить его среди моих бумаг». Но и этот рекорд был побит, когда тот же Инскип написал (конфиденциально) главному политическому противнику правительства, что цифры по численности военно-воздушных сил, которые он сам же привел парламенту (сто три эскадрильи) вводят в заблуждение, так как многие эскадрильи не укомплектованы или вооружены устаревшими самолетами, и добавил: «Полагаю, что могу сообщить вам эту конфиденциальную информацию, поскольку вы и без того располагаете столькими секретными сведениями по данному вопросу». Даже не верится, что такое было возможно.

Когда правительство Чемберлена посетила безумная мысль пригласить немецких офицеров во главе с генералом Э. Мильхом ознакомиться с последними моделями самолетов Королевских ВВС, Черчилль, уведомленный высокопоставленными авиаторами, попытался (тщетно) призвать к здравому смыслу секретаря Имперского комитета обороны лорда Хэнки. Зато генералы и адмиралы показали Черчиллю самые секретные военные укрепления и сооружения – иногда с разрешения своих министров, и тот поспешил составить новые доклады о выявленных недоработках. Он все так же тайно консультировал военного министра, первого лорда Адмиралтейства, министра авиации и министра координации обороны. Дело в том, что министр авиации Кингсли Вуд, бывший министр здравоохранения, и новый первый лорд Адмиралтейства лорд Станхоуп, плохо отличавший румпель от брамселя, чувствовали себя на своих постах столь же неуверенно, как и незадачливый министр координации обороны. Им всем бывший первый лорд Адмиралтейства, министр вооружений, военный министр и министр авиации пытался привить азы своей методы, примененной четверть века назад с уже известной нам эффективностью. Его письмо к сэру Томасу Инскипу – великолепный образчик жанра: «Почему бы не составить перечень всего необходимого для снаряжения полноценной эскадрильи – пилоты, самолеты, двигатели, запасные части, пулеметы, прицелы и т. п., равно как и резервы любого рода. […] Вооружившись этим списком, надо посетить наудачу, совершенно произвольно, одну из эскадрилий в сопровождении трех-четырех знающих специалистов. В течение дня ваши люди проверили бы все на соответствие списку, пока бы вы расспросили офицеров части, и тогда вы получили бы надежные сведения, на которые могли бы положиться…»