Укалегон
Шрифт:
Лучшая модель — мертвая модель, замершая на том берегу среди миртов и лавров. Леонардо любил зарисовывать по памяти трупы. Потусторонний лик плоти. Уйти в себя целиком — выйти из мира, скончаться заживо. Как неуемный проситель, обежать все этажи, побывать во всех инстанциях. Теории. Опасность, соблазн для художника — стать анатомом, вивисектором. Увлечься содержанием, внутренним миром жертвы искусства. Вскрыть скрытое. Мера.
Не чувствуя себя, в силу вышесказанного, посторонним живописанию, я провертел в стене отверстие, чтобы беспрепятственно наблюдать за художником. Едва выпадала свободная минута, ноги сами несли к заветному окуляру, я мог часами не отрываясь следить за тем, что творится в мастерской. Удивительное мы составляли трио! Закутанная в какую-то хламиду модель, художник, застывший перед пустым холстом в ожидании, когда она отважится на мгновение открыться его взору, и я — приникший к отверстию прилежный наблюдатель. Не знаю, кто из нас троих был вершиной треугольника. Во всяком случае, когда я ненадолго покидал свой пост, судя по шуму, поднимавшемуся в мастерской — смеху, шлепкам, звону, скрипу, плеску, — творческий процесс прерывался, чтобы возобновиться со всей мощью неподвижности в момент моего возвращения.
Он любил рисовать в сумерки, при слабом, брезжущем освещении, снимая мерку с вещей почти ощупью, путаясь в цвете, давая волю кисти плескаться в гаснущем закате палитры. Тело натуры распускается, благоухая в ночи. Художник не смыкает глаз, когда так и подмывает сомкнуть, когда ничего уже не видно. Вооружившись широкой кистью, малюет напропалую. Ночь — пора художеств.
Днем художник или спал, или лазал по крыше. Услышав топот над головой, я выбегал во двор и сгонял его двуперстным свистом, а если он притворялся глухим, бросал в него подвернувшимися камнями, в ярости часто промахиваясь и попадая в окна, в которых, после осторожной паузы, появлялись искаженные вопросом лица, мое в том числе. Удивляюсь, как ему удавалось сохранять равновесие, под градом камней выделывая пируэты, скача по расползающимся черепицам.
«Что тебя туда тянет?» — спрашивал я в сердцах.
«Признаю только один путь бегства — вверх».
«Свалишься и свернешь шею».
«Они у меня цепкие!» — он самодовольно растопыривал длинные, жилистые пальцы.
«Все-таки, прошу прекратить. Сегодня ты, а завтра все полезут на крышу».
«Я делаю все, чтобы никто не следовал моему примеру. В этом мое предназначение».
Меня преследовала мысль, что однажды потолок не выдержит и сверху на меня, как мешок с мусором, свалится художник. Ему потеха, а мне разгребать.
Сопряжение частей. Часть и целое. Не позволять целому подчинить даже самую невзрачную часть. Пусть зависть с иглой и суровой ниткой шныряет по нищим задворкам души, преступная швея, целительница истерзанных. Я здесь по части счастья, отчасти женского. Часть меня большая тления бежит. Детали машины. Не теряй шестеренок. Детальный исход.
Обратная сторона модели — медаль или, современнее, монета. Расхожая ценность, художник — меняла номиналов, играющий на повышение понижения, заявляющий гордо: «Я со всего имею свой процент!», прижимистый посредник. Его распирает от счастья. В своем счастье он страшен.
«В чем желаешь быть исполнена, хочешь, слеплю из глины, отолью в бронзе, выдую из стекла, вырублю в мраморе, или предпочитаешь быть восковой, бумажной, деревянной, из стальной арматуры?.. Никакого материала на тебя не пожалею!»
Художник и модель не имеют точки соприкосновения. Искусство разводит их по углам.
«В конце концов, он сделал меня из льда, летом держал в холодильнике, зимой выставлял на балкон».
Рисовал размашисто, не жалея краски.
Однажды Нюша приходит, а на ее месте — дылда с маленькими, плоским и отвислой. Замысел изменился в процессе работы, стал более реалистичным. Стоит на одной ноге, изогнувшись, другую задрала и для равновесия схватилась рукой за пятку. Художник молчит, знай себе кисточкой мажет. «А как же я?» — спрашивает. Он хмыкнул в усы. Натурщица, надурщица, надырщица. Пошла в кухню и расплакалась, кап-кап. На белую скатерть слезы катились разноцветным крапом — охра, кармин, берлинская лазурь, краплак.
36
Дикая сила в художнике укрощена, что делает ее еще более опасной, еще более дикой. Он предпочитает форму содержанию, и содержание мстит ему и всем, кто осмелится приблизиться к его картине на расстояние вытянутой руки, а форма — форма не выдерживает долгого взгляда, как бабочка, которая, вспорхнув, растворяется в синеве. Он глаз, который видит только отражение, но, в отличие от Нарцисса, художник боится воды как смерти.
«Заметь, как он бледнеет, когда видит полный стакан! Не могу вообразить его в ванной…»
«А когда идет дождь… Забивается под кровать, в шкаф, обхватывает руками голову, чтобы не видеть и не слышать. Он из тех людей, с которыми приходится смиряться. А эти невозможные карикатуры? Почему ему сходит с рук? Все, кого я знаю, включая тебя и меня, ходят за ним, точно выпрашивая подаяние».
«Но признайся, он тебя бесит?»
«Это другое, мне кажется его взгляд покрывает все вокруг глянцем, предметы начинают отсвечивать. Хочется побыстрее уйти в тень. Жду не дождусь, когда настанет ночь, когда погасят свет. А днем приходится искать мрак в себе самой, как озябшая рука ищет перчатку».
«Но не зря же мы впустили его в дом?»
«Зря, не зря, кто знает. Его объяснение в нем самом. Каким бы назойливым вниманием ни старалась я его окружить, он не подает повода выставить его вон. Он как пятно, которое не выводится. Мне кажется, с тех пор, как он у нас обосновался, в доме перестали сходиться концы с концами. Я постоянно твержу себе: «С этим надо кончать!» — и теряюсь».
«Не делай из искусства трагедию. Если хочешь, могу ему намекнуть…»
«Только все испортишь, как обычно. И потом, он еще не закончил фреску, за которую я ему заплатила…»
«По-моему, он и не начинал».
Не ищи одиночества, оно само тебя найдет. Художник может быть героем анекдотов, но не участником события. Злые языки утверждают, что история ему не по зубам. Слишком упрям в своем умном ничегонеделании. Жалок писатель, вытягивающий из художника фабулу, в результате ничего, кроме ползучего натурализма и расхожей морали.
Признаться, я был рад, что мне не позволено нападать на художника, я к нему благоволил и не терял надежды. Но однажды, приникнув к отверстию, я обнаружил, что мастерская пуста, если не считать жавшуюся в углу натурщицу. Ни тебе мольберта, ни ящика с красками. Только грязь, мусор и голая баба, не знающая, чем прикрыться. Стена, которую он обещал расписать, так и осталась без фрески — какие-то кривые, рваные линии и точки, нанесенные углем, и уже не разберешь, чем это могло стать, воскрешением Лазаря или Бородинским сражением.
37
Сажусь на старенький автобус и покидаю этот законченный, цельный, идеальный мир, вместивший мое детство. Родные, близкие сидят на скамейке у забора и, проводив глазами до поворота пыльный кузов, погружаются в привычную мутотень. Дядя Ваня в ватнике со своей присказкой: «Если б да кабы, выросли бы бобы», сухорукая Матрена Степановна, дядя Коля по прозвищу Кол, Петька, Ирина… Вспомнят меня между прочим и отмахнутся. Им стыдно за меня, за мое бегство. Стираюсь из памяти, выветриваюсь, как посторонний запах. Я же себе кажусь скудельной копилкой, набитой монетками, прошедшими через их руки, заработанными их потом и кровью. Бренчу и позвякиваю нажитым ими. Город, в котором кирпича хватило лишь на тюрьму и больницу. Школа составлена из крохоборных досочек и дощечек. Река внизу, в густом тумане. Черные ужи в мокрой траве. В клубе фильм «Красное и черное». Фолианты в библиотеке — «Одиссей», «Оберман», «Жюстина» — под присмотром беззубой карги, хватающейся за любой предлог, чтобы не выдать из своих завалов ничего, кроме гигиенических брошюр и материалов международных конференций. Пожарище, заросшее иван-чаем. Овраг, скалящийся металлоломом. Сумасшедшие наперечет. Дядя Федор, могильщик. Спрятанный под крыльцом нож с выскакивающим лезвием. Махинации на уровне пожарных и ветеринаров, о которых любят порассуждать за поздним ужином, когда все угомонилось, тянет табаком из окна соседа и кипяток щиплет язык. Облепленные желтой глиной сапоги в прихожей. И дети с камнем за пазухой. Закон притяжения, закон подлости — первые уроки не в коня корм. Вытяжки безответной похоти. Ничего личного. Руки и ноги на месте, и то хорошо. Я уезжаю, проделывая со всем этим то, чего нельзя простить. Прокручиваю, прокручиваю, пока не отключат свет, распахнув дверь настежь: «Улепетывай подобру-поздорову, залатанный ратник!», навожу на заживо похоронивших меня смысл, значение. Отныне они — оттиски, и я в них разбираюсь. Город, который вменено до конца своих дней обходить стороной, натянув сюртук на позвякивающие кости.
В юности передо мной открылось множество заманчивых перспектив. Блуждать в лабиринте эпонимов. Стать святым, неприметным. Числиться в живых. Толковать сны.
Любить изменниц. Бить стекла. Безобразничать. Во всем видеть подвох инобытия. Вынашивать страшные мысли. Красть чужие идеи. Притворяться всезнающим. Слагать с себя обязанность. Толковать картины неизвестных художников. Работать до седьмого пота. Все это я отмел, избрав простое небытие. Не обошлось без сомнений, терзаний, ночных слез, но в конце концов все встало на свои места. Как только я принял решение, мне стало ясно, что оно единственно правильное. Жизнь отсылает к смерти: недвусмысленный знак, прописанный в каждой вещи, попадающей на глаза, чтобы осесть в памяти. Смерть — отсутствие того, что смерти предстоит. Вот моя нехитрая философия на данный момент. Я за себя не ручаюсь. А тогда я просто отказался от всяких планов на будущее, которое принадлежит кому угодно, только не мне. Я начал рассылать письма, поскольку письма приходят из настоящего в прошлое, это легко понять, если дать себе труд. Письма не только вывели меня на круг жизни, но и сделали человеком обеспеченным, состоятельным. Ныне я могу многое себе позволить. Даже отправиться по одному из тех путей, которые я прежде с такой легкостью отверг. На то и жизнь, между нами девочками, чтобы себе безбожно противоречить. Мы, моралисты, не гнушаемся ничем. Отправив письмо, я сижу в саду и созерцаю мир с неожиданной стороны. Вижу невидимое. Клара где-то рядом, по крайней мере ее накладное тело, ее пустые слова. Славный денек. Облако медленно меняет форму и, сохраняя ничтожное содержание, эволюционирует от хордового к парнокопытному. Проходит странник с расстегнутой ширинкой, стуча палкой по свежеокрашенным прутьям ограды. Излома доносится запах жареной рыбы. Идиллия наделена всеми вторичными признаками вечности, стыдливо прикрытой вуалем природы. Толкните шар, он покатится. Сложись моя жизнь иначе, стоял бы я сейчас в каком-нибудь бункере, склонившись над картой, испещренной крестиками и стрелами, или, покуривая трубочку под моросящим дождем, плыл бы по течению реки в барже, груженной песком. Но жизнь, к счастью, не сложилась, я здесь, я сейчас, простерт и рассеян, естественный человек с небольшим запасом прочности, продавец снов, прикарманивающий сдачу, любитель острых ощущений в конце трудового дня, когда солнце уже не вызывает приступов тоски, а луна только начинает натягивать блестящее трико с интересным вырезом. А вот и гости пожаловали. Разговор вертится вокруг грабежей и маниакальных убийств, которыми славится округа, не надо далеко ходить… «Вынесли все подчистую, даже доску для игры в триктрак…» «Все вверх дном, но ничего не исчезло, только на стене появилась цитата из Священного Писания…» «Власть бездействует, никому ни до чего нет дела…» «Подозревали Игнатьева, но он привел алиби…» «Отрублены пальцы на руках и ногах…» Семен в белых перчатках разливает суп с фрикадельками. Знаменитый суп с фрикадельками! Воцаряется молчание. Сплетни начинаются за десертом. «Анна Петровна спит со слугой…» «Валерий Иванович не чист на руку…» Общество взволновано известием, что Н. беременна. От кого? Неужели от… Я видела собственными глазами… Кто бы мог подумать… Гости расходятся в темноте. Кто-то остается ночевать. Клара устала. Она недовольна гостями, мной. Она хочет от меня невозможного. Я даю ей невозможное.