Чтение онлайн

Три сестры в одинаковых платьях, в одинаковых масках. Являются на все маскарады без приглашения. Страшно спросить, кто они и что им здесь нужно. Ходят втроем, неразлучно, молча, иногда вдруг устраивают живые картины. Принимают посреди зала трагические позы. Одна встает на колени, другая кладет ей на голову руку, третья изгибается, расставив ноги… К ним привыкли, не обращают внимания, вышучивают. Описание маски: из мешковины, наклеенной на картон, с пучками перьев, цветными стеклышками и бусинками, солома, живые цветы, ракушки, клешни краба, бритвы блестят, огрызок карандаша, зеркальце, цепочка, булавки, спички — все это едва держалось не иначе как на соплях, вот-вот осыпется.

Я пробирался осторожно, крадучись. Не за себя страшился, а за благополучие целого. Ибо не мог не замечать вкрадчивой порчи: маска сползла, обнажив красное, как ошпаренное, лицо, тесемки корсета развязались, закапанные воском пальцы дрожали, слезы текли по напудренным щекам… Как механику сцены, мне приходилось беспрестанно заглядывать по ту сторону веселья, чтобы успеть подкрутить колесо, подтянуть трос. Спешил поправить сбившийся парик, подобрать кинжал, обагренный подозрительно натуральной кровью, а то и собрать, шаря в траве, распавшуюся на составные части Химеру. А может ли участвовать на равных правах в веселье тот, кто обязан следить за тем, чтобы не засорился нужник и не затопил бальную залу? И, найди я наконец, Клару, не окажется ли она в наряде посудомойки?..

Я уходил все дальше от дома, следящего немигающим желтым глазом. Деревья шумели. Где-то здесь, помнится, было озеро. Я прыгнул в лодку и налег на весла. Лодка медленно продиралась через камыши. Переправившись на остров, стащил с себя постылую рвань, комедию искусства. Трава звенела под ногами. Месяц резал по живому. Ночная бабочка обожгла щеку мохнатым крылом. Куст чернел, как вход в пещеру, в которой спрятаны сокровища, отобранные на большой дороге у незадачливых путников — табакерки, часы, трости, очки, несессеры, а стены изображают охоту на мамонта. Шел первобытно, придерживая рукой разболтанные причиндалы. Мои шаги уже мне не принадлежали. На пригорке белела беседка. Я угадал. Клара ждала меня, живая на ощупь. И, торжествуя, я сказал, что — не время, дом требует нашего присутствия, нашего участия. «Не для того я искал тебя, чтобы вновь потерять. Где твой маскарадный костюм? Одевайся скорее. Нас ждут».

Не ждали. Воздух уплотнился, пламя свечей едва лепетало, астматически задыхаясь. Женщины с легкостью падали на ковер, но как же трудно было поставить их на ноги! Платья расходились деликатно по швам. Оркестр давно сгинул, но все были в таком возбуждении, что не сомневались, что танцуют под музыку. Стулья простаивали, зато двугорбые диваны пользовались повышенным спросом. Хруст раздавленной рюмки послужил сигналом. Посуда каскадом полетела со столов. Люстра качалась, как маятник. Кто-то не поленился пройтись булавкой по всем разноцветным шарам. Шторы срывали в мрачном остервенении. Не запри я предусмотрительно свой кабинет, он был бы разграблен, как это случилось с библиотекой, в которой на следующий день я недосчитался собрания сочинений Боборыкина и отдельных томов Михайловского. Разумеется, я наравне со всеми участвовал в погроме. Носился по залам с озверелой муже-женской толпой, круша, топча, раздирая. Не оставить камня на камне! Сравнять! Дом вверх дном! Когда-то это должно было произойти. Нашлось наконец-то достойное применение нашим наклонностям. Я забыл, кто в доме хозяин. Все были всем. И только один не участвовал в перевороте, стоял в дверях и невозмутимо попыхивал сигареткой: Фантомас.

Напрямую не связано. Лес — чародей, откинул серый полог, бессолнечно, молча, выводком протянулся длинноногих и слабых теней, взопревших с исподу. Подрагивает желто-крапчатый лист. Отсутствует сопротивление. Входи, располагайся. Ветка трещит под ногой, мелкий бес. Пахнет обрюзгшим грибом. Прицеливаюсь в просвет и иду дальше, в чашу, желая хотя бы со стороны выглядеть заправским охотником, звероловом. На поляне автомобиль, округло блестит. Стекла запотели, что внутри — не видать. Розовый панцирь улеплен листочками, иглами в каплях росы. Жук смотрится в зеркало. Едва вступаю, лес начинает вращаться, медленно, поскрипывая, как старая карусель. Раздаются свистки, трели, бубен гремит. По веткам развешаны аппараты детских отрад, в листве — попроще и пореже, в хвое — гуще. Стрела света летит по дуге. Издыхает мир соответствий. Сон безвозвратно уходит, в лесу не до сна. Пень требует подаяния — медный пятак. Паутина предлагает перчатки. Иду несмело, потрясая стрелковым оружием, превратившимся по ходу следствия из орудия смертоубийства в детородный жезл наперевес. Насильственное самосохранение в образе и подобии. Тридевятое царство природы. Развязанный узел. Утренний моцион. Время не имеет значения. Перелесок мелко, стыдливо дрожит, озяб. Всего в избытке, особливо продажных призраков. Внутренняя логика вопит: уймись! Рань. По экрану проходят пустынный двор, темная аллея, кустарник, пруд, лес. Светом подернуты, точно плесенью. Опрокинуты в старом зеркале. И где-то сбоку, уместно, часы с маятником колобродят. Враг не дремлет. Бум. Бум. Тишина.

Злой волшебник завладел душой и выжимает ее, выжимает, как половую тряпку, сливая в ведро грязную жижу. Что если ради покоя во внутренних покоях придется прибегнуть к крайнему средству — помешательству? Отложить? Заставить других поверить в то, в чем сам разуверился? Но Клара, или одна из ее составляющих, не даст соврать, не даст.

«Не изображай из себя изображение, — говорит она. — Будь тем, что ты есть, — средством от бессонницы, и все устроится, и дом, и небо, и я предстану тебе, не поверишь, своей лучшей, поцелуйной стороной».

Камень не выходит из головы. «На чем мы остановились?» — повторяют на все лады. Только что стоял у окна и смотрел во двор, и вот уже иду по улице, поднимаюсь по лестнице, чтобы услышать: «Она здесь давно не живет, съехала, куда — не известно». Серый, мглистый день, как промокательная бумага с бледно-фиолетовым оттиском курсива, мертвый час, заговор зреет, это видно по рисунку складок на сброшенном платье, по расстановке столов и стульев, по обоям, и самое смешное — сам участник заговора, можно сказать, его душа. Еще вчера подошел Веретенников и прошептал на ухо:

«Все готово, за тобой последнее слово».

«Как, уже?»

Не успел собраться с мыслями. Веретенников посмотрел нетерпеливо:

«Тебе решать, и если есть опасения, веские против…»

«Нет, нет!»

Единственное, что страшит, — обнаружить свою непричастность. А ну как скажет: «Будь здоров, обойдемся без тебя»?

Но Веретенников только скривился и с неожиданным сочувствием прошептал:

«Можешь на нас положиться, мы тебя не оставим ни при каких обстоятельствах!»

Влияние темных сил на мою жизнь неоспоримо. Напрасно отрицать, выкручиваться. Взгляд подбивает вещи на сомнительные поступки. Любовь подкладывает свинью. Скука стелет ложе самое удобное, самое покладистое из тех, на которых мне доводилось заниматься женщиной. Их много, этих сил, они разнолики и не выбирают средств. То теряюсь в толпе, то в пустыне. «Третьего не дано» — их рассадник. Дом не спасает. Дом потворствует. Знаю больше, чем знаю. Истина, с которой вынужден считаться.

Я заметил, что Клара со свойственным ей небрежением что-то скрывает, но что? Или кого? У меня не было скорых ответов, не было даже предположений, только пустые фантазии. Артур? Но какой смысл скрывать его? Из всех гостей, осадивших дом, самый неприметный, самый невзрачный. Промелькнет — и ищи-свищи. Я обращал на него внимание лишь в минуты рассеянности, когда мне было не до него. Отводил взгляд как от досадной опечатки. Вспоминал, отходя ко сну. Он и сам, надо отдать ему должное, не спешил попасться на глаза. Я не собирался выслеживать, допытываться. Меня занимали фигура умолчания, оговорки. Клара оставляла дверь приоткрытой. А ее красноречивый взгляд, устремленный в пустоту, на месте которой когда-то был ваш покорный слуга! Прежде я читал по запаху пота страх, тоску, желание, но моя грамотность не устояла под натиском нынешнего кумира — Дезодоранта. И все же даже в пресной, незамысловатой реальности супружества случаются моменты умопомрачительного экстаза. Вдруг прозреваешь, что половина — совсем не половина, а целое и неделимое. Тогда держись! Сносит. Но если устоишь день, два, жизнь уляжется. Множество заменит многозначность. К чему только мы ни притрагиваемся, но рука остается рукой. Какие бы идеи ни приходили в голову, даже наболевшие, они не задерживаются надолго: коллективно-ничейная собственность. Определение человека — существо, которому есть что скрывать. К счастью, дом еще не прозрел.

«Я слишком многое ей позволяю!» — подумал я, но с тех пор, как я стал многое ей позволять, мы перестали ссориться. Было время, когда мы не ложились в постель без ругани. Как только не называли мы друг друга, на все буквы алфавита! Из ее любимых были на «г» и на «у»… Она грозилась меня убить, размахивала ножом. Я наводил справки, существуют ли психиатрические лечебницы с палатами на двоих. Но все ушло. Теперь если нам и случается ссориться, то как бы понарошку и исключительно по поводу денег, когда наши взгляды на то, как их потратить, расходятся и я уступаю только после притворных обид и укоров. Даже такая беспроигрышная тема, как обвинения в нечистоплотности, перестала нас волновать. Может быть, новый дом стал последней попыткой свести нас лицом к лицу. Не в том смысле, что мы начали заново отстаивать свои отношения, а в том, что мы получили новые застенки для игры в прятки.

Хотел написать, что познакомился с Артуром после его смерти, но это была бы слишком неправдоподобная неправда. К счастью, никого, даже следствие, сующее свой крысиной нос во все шел и моего алиби, не интересует, знал ли я Артура до его рождения, хотя именно это, на мой взгляд, ключевой вопрос. Безнадежное это дело — сводить концы с концами. Да, да, разумеется, я догадывался, я предполагал, что у жены есть «опасные связи», но, клянусь, узнал доподлинно, кто склонил ее к измене, только после его, склонителя, смерти, когда в дом ввалился следователь и простодушно оповестил, что в качестве рабочей версии мотива убийства Артура следственная группа рассматривает ревность. Из всей фразы меня более всего поразили слова «следственная группа», я живо представил себе эту группу: впавшие в детство старики, рыщущие с яростным рвением, вызванным страхом, что их спровадят на мизерную пенсию, вздыхающие о временах, когда убивали за дело, а не как сейчас — на скорую руку, опытные оперативники, выбивающие признательные показания из случайных свидетелей, пылкие, самолюбивые юноши, которым не терпится применить новейшие технологии. Так и подбивало спросить: сколько человек входит в «группу» — сто? двести? есть ли в ней женщины, а если есть, кого больше — брюнеток или блондинок? Но я сдержался, понимая, что любопытство может оказать плохую услугу.