Чтение онлайн

Как-то Кхой проводил «митинг критики и борьбы» с под­ростками. Ребята, которых Палавек сутра погонял несколько часов по горам, натаскивая бою в круговой обороне, дремали с открытыми глазами под градом слов, когда со стороны гаража ударили выстрелы. Старый Гвоздь опрокинул пара­шу на голову охранника, попытался отнять у него пистолет. Боец оказался сильнее изможденного актеришки...

Ночью, лежа без сна на втором ярусе нар, слушая, как дождь шуршит по банановым листьям, Палавек перебирал в мыслях подростков отряда «соансоков». Человек семь-восемь казались достойными, чтобы начать с ними разговор.

А утром грохот авиационных моторов накрыл деревянную виллу. Из окна хорошо просматривались почти до горизонта рисовые чеки, по которым, переваливаясь на пахоте, мча­лись три бронетранспортера. За ними разворачивалась через все поле цепь пехотинцев.

Солдатский вал прокатился через дом. Заключенные вы­ли в гараже и на кухне. Палавек, отсидевшийся в несгорае­мом шкафу, зубилом сбивал замки на их цепях. Освобож­денные кидались из дома в ближайшие заросли. Кхой валялся вверх макушкой, развороченной выстрелом в упор, в луже крови и собственных мозгов, в кабинете, в который никогда никого не пускал. Серовато-зелено-красная масса вышибленного из его черепа революционного сознания на­поминала гадость, которую швейцар «Сахарной хибарки» убирал по утрам в туалете.

Когда-нибудь да должно было случиться это восстание. Победа должна была прийти к таким, как Старый Гвоздь.

Палавек вспорол кожаный портфель, с которым предста­витель «Отдела 870» ходил через границу. Пересчитал день­ги: пятьсот сорок тысяч таиландских батов. Десяток красных рубинов и густо-синих сапфиров сунул в нагрудный карман серой сорочки, которую снял с убитого и надел вместо гим­настерки.

Камни, которые ювелир в красной тенниске с белыми разводами пинцетом подсовывал под лупу, отблескивали под лучами солнца, заливавшего Борай в это раннее утро.

— В наши дни рубины ценятся намного выше, чем брил­лианты, изумруды или сапфиры... Если курс цен на все дру­гие камни подвержен колебаниям, золото и платина всякий раз стоят неодинаково, то рубины надежнее сертификатов Тайского военного банка. Желаете наличными или чек?

— Чек, — сказал Палавек.

— Приходите, пожалуйста, в половине четвертого... На какую сумму чек?

— Сколько может стоить морской катер? — спросил Па­лавек.

Вопрос обдумывался еще на кустистых склонах Слоно­вых гор, по которым, скрываясь от недобитых повстанцами полпотовцев, Палавек несколько дней осторожно спускался в сторону болот на таиландской территории.

— Придется выяснить, — сказал помощник ювелира, ки­таец с отечными веками. Губы его чуть дрогнули с симпа­тией в улыбке.

— Вот на эту сумму плюс десять процентов и будет чек, который у вас же и останется после покупки катера и выпла­ты мне наличности.

Вместо пожелтевших январских холмов, по склонам ко­торых сползали развалюхи Борая, Палавек видел зеленые волны, вылизывавшие песчаные бары и баламутящие лагу­ны между белых островов.

Неделю спустя помощник ювелира заглянул в «Шахтер­ский клуб». Заказал кхмеру разбавленную сгущенку. Всыпал в пластиковый стакан четыре ложки сахара. Помешивая оло­вянной ложечкой, вполголоса сказал Палавеку:

— Хозяин полагает, катер следует покупать далеко от этих мест. Он полагает, что господин Палавек не желает докумен­тировать приобретение. Он предлагает, как наилучший ва­риант, туристский крейсер. Хозяин получил каталоги из Бангкока. Стокгольмская фирма «Мина марин» дала объяв­ление: корпус — пластик и сталь, мотор «Форд-дизель» —120 сил, обводы — глубокое «V». Посудина стоит на причале в порту Саттахип. Около трех-четырех недель займет замена двигателя на два «Дженерал моторе». Хозяин полагает пред­ложить модель GM8 V — 92 TY в тысячу двести сил...

Английские маркировки вслух китайцу не давались. Он выписывал тщательно буквы и цифры на клочке то ли бу­мажной салфетки, то ли обрывке туалетной бумаги. В верх­нем углу бумажки кенгуру выпускала из своего мешка «боинг» с австралийским флагом. Возможно, что это была фирменная бумага австралийской авиационной компании.

Палавек готовился к разговору. Натаскивал его Длинный Боксер, штурман компании «Пи энд Оу Ориент лайн», Гон­конг, списанный навечно на сушу по причине непреодоли­мой страсти к тотализатору на собачьих бегах. Небольшой Борай, где старатели, если везло с камнями, делали сума­сшедшие ставки, сделался раздольем для устроителей пету­шиных боев. Длинный Боксер, приехавший с устроителями на сезон, застрял в столице азарта — камни, скрытые в поро­де, были для него той же ставкой в игре. Штурмана присмот­рел в «Шахтерском клубе», прощупал и приветил Палавек. Свободу маневра в море, доказывал моряк, могла обеспечить посудина со скоростью не менее тридцати-сорока узлов.

— Как идет крейсер в погоду? — спросил Палавек китай­ца.

— Волна до четырех метров приемлема...

Длинный Боксер говорил, что волна выше трех метров уже мешает вертолетам стартовать с патрульных сторожеви­ков. Бортовая, килевая и вертикальная качка держит маши­ны на палубе. Что же касается хода, то и у новейших вертолетоносцев типа американских «Рилайенс» он не превышает восемнадцати узлов.

— Сумеют поставить корпус из Саттахипа?

— Там тоже есть соотечественники...

Если насчет катера Палавек положился на советы Длин­ного Боксера и рекомендации фирмы, устройство «Братства» обдумывал сам. Его отталкивали приемы Кхоя, навязывав­шего свою волю в качестве незыблемого закона для всех, кто с ним шел. Остальные просто становились врагами. Будь, конечно, возможным, Палавек предпочел бы действовать в одиночку. Но катеру требовалась команда, будущему делу — исполнители. Самое малое — шесть человек. В «Шахтерский клуб» заглядывали разные люди. И вели разные разговоры. Захоти Палавек, с ним ушло бы вдесятеро больше. Для «Братства морских удальцов» отобрал самых надежных. Предварительный список уменьшался до нужного числа с двух десятков. Трое прошли службу в армии, в Борай их загнала безработица. Двое — основные — штурман Длинный Боксер и радист Йот считались опытными мореходами. Ше­стой работал до старательства механиком на дизельной ус­тановке.

В супной у северо-западной заставы Борая они сошлись утром. Дымка стлалась по улочкам. Она сползала с холмов, предвещая редкий для этих мест сухой солнечный день.

— Братья, — рассуждал Палавек, — задача наша состоит в отмщении за унижение, причиняемое нашему достоинству. Земля, лес, море должны быть превращены в общественную собственность, которой каждый пользуется в меру сил. Не будет наследств, чтобы опять не возникало несправедливо­сти во взаимоотношениях людей. Мирное и светлое наслаж­дение жизнью. Искать не исключительного положения и богатства, а подлинной чести и счастья... Не знаю, кто станет править на земле и море — король, президент, парламент или можно обойтись без правительства. Лишь бы вернулось благородство и уважение к нравственности... Начнем мы. Может быть, все провалится. Может быть, нас ждет суровая участь. Но это будет наш путь, собственный. Путь только наш, нашего братства... Мы не навязываемся. Пусть осталь­ные живут, как могут. Пожалуйста. Но — без нас...

— И никаких дел с иностранцами, — высказался меха­ник. Его сына искалечила полутонная бомба, когда оборвал­ся трос, на котором ее подтягивали к люку самолета на аме­риканской базе в Удоне.

Последние два года механик считался профсоюзным ак­тивистом на текстильном комбинате «Таи Мелон» в Рангсите, пригороде Бангкока. Пятьдесят тысяч рабочих на комби­нате и с соседних предприятий, принадлежащих компаниям «Файрстоун», «Гудир», «Таи-Америкэн», «Таи-Айрис», сгова­ривались потребовать прибавки в семьсот батов к месячной зарплате. Профсоюзного организатора на «Таи-Америкэн» убили возле дома грузовиком. Представитель «Таи-Айрис» исчез. Тридцать тысяч батов обещали за голову механика с «Таи-Мелон». Цену назначил текстильный магнат индус Шукри. Механику стало известно об этом от начальника фабричной охраны, не сдержавшего язык под горячую руку в словесной перепалке с механиком. Вчерашние крестьяне из северо-восточных провинций трепетали перед авторитетом хозяина. Возможно, полицейский просто припугнул? Мо­жет, и так. Однако механик-то хорошо знал, что Шукри не шутил, поскольку никогда не допускал шуток в отношении собственных денег.