Чтение онлайн

Отец торопился убраться из Яркенда, хотя рана затягива­лась плохо. Удалось купить лошадей из числа брошенных 2-й китайской дивизией, отступившей без приказа Чан Кай- ши в эти края вместо южного направления.

Неделями ехали осыпающимися тропами, задыхаясь на высокогорье. В Непале обменяли несколько золотых слитков на шесть килограммов драгоценных камней для будущей перепродажи с прибылью. Объяснялись жестами, поскольку дикие горцы их не понимали. Проехав северную часть Бирмы, королевство шанов, оказались в Сиаме, где Лин Цзяо попытался в районе Чианграя прикупить очищенного опи­ума марки «пять пятерок». Но на окраине деревни, где, как им сказали, заключались такие сделки, из-под обрыва будто злые духи «пхи» возникли трое в куцых клешах и стеганых фуфайках. Карабины висели на животах дулами вниз. Ножи в бамбуковых ножнах примотаны к ляжкам. Исчезли, как и появились, словно провалившись в пропасть за кромкой об­рыва, над которой раскачивались на тонких стеблях поверх травы головки мака. Отец повернул немедленно.

На лаосской территории, потом во Вьетнаме, в Каобанге, Клео ощутил, как велика родина. Обогнув с юга полмира, они вернулись к ее границам. Вывески писались иероглифами, хотя купцы говорили на юньнаньском наречии, разбирать которое оказалось не просто.

Из Хайфона, северовьетнамского порта, спускались на юг грузопассажирским пароходом. Стояла осень, над спо­койным морем поднимались хороводы летающих рыб.

В Хюэ, где ржавые борта отражались в изумрудном глубоководье устья реки Ароматной, Клео вдруг понял язык, на котором перекликались кули, принимавшие груз на лодки, и порту вьетнамской королевской столицы унизительную работу выполняли оборванные соотечественники.

— Посмотри на них, сын, и запомни, — сказал Лин Цзяо. — Они будут гнуть спину несколько лет, чтобы опла­тить дорогу из Китая до этих мест. Шестнадцать часов в день сновать под тяжестями... Для большинства вообще лучше вернуться на родные поля... Но из таких выходят и миллио­неры. Деньги дают свободу... Запомни эту картину! Никогда не работай по найму. Это — хуже тюрьмы...

Клео, прислушиваясь к клокотанию моря за металличе­ской обшивкой, часами лежал с открытыми глазами в тем­ноте каюты, слушая хрипловатое дыхание отца на нижней койке. Жилеты со слитками, засаленные, провонявшие ов­чиной, закатанные в джутовые мешки в изголовье, напоми­нали тысячи километров, которые сделаны им через сердце Поднебесной, его родины, в Туркестан. А впереди лежали края, где нет снегов и песков, и под ногами, обутыми не в стоптанные сапоги, а легкие сандалии, окажется жирная земля, на которой растут райские плоды, где обычай предпи­сывает иметь четырех жен, а иностранцы, являющиеся с золотом или мехами, становятся князьями.

За спиной Клео были пустыня и горы. Теперь он пересе­кал море. Он казался себе крепким духом, способным зара­ботать бесчисленные богатства и вернуться домой, как ска­зал покойный мастер-караванщик Цинь, богатым и сильным...

А Лин Цзяо слабел. Возможно, выматывала рана. Клео подметил вялость отца в Хайфоне, где бывший депутат при­обрел странную привычку следить по газетам за скачками на ипподроме. Он делал ставки, словно находился на трибунах, тщательно взвешивая возможности лошадей и жокеев. Хва­тал следующие выпуски, чтобы радоваться несуществующе­му выигрышу или впадать в отчаяние из-за такого же про­игрыша. Рассуждал о несправедливости судьбы, осуждал взяточничество владельцев конюшен, пересказывал сплетни о бесчинствах зазнавшихся чемпионов. У отца появилась и другая странность — закрывшись на несколько замков, пе­ресчитывать на полированной деревянной кровати слитки. Потом забросил и бега, и пересчитывание. Будто спохватив­шись, засобирался дальше на юг.

В Сайгоне, где они устроились в Шолоне, китайской ча­сти города, близ церкви Святой Катерины, скучавший отец увлекся вырезанием передовиц из китайских газет. Отдель­но складывались такие, в которых два конкурирующих лис­тка поносили друг друга. Началу коллекции послужили вос­поминания в «Южном всемирном вестнике», как сказал отец, самозванца. Некто, представлявшийся депутатом парламен­та, писал: «27 декабря 1949 года Чан Кайши телеграфирова­ли о падении под ударами коммунистов крепости Чэнду. Континентальная часть родины, таким образом, генералис­симусом потеряна. Очевидцы свидетельствовали, однако, о присутствии духа у вождя при трагическом известии. Он сказал сыну: «Отправимся-ка порыбачить!» Первый же за­брос сети в озеро принес его превосходительству рыбу в пять футов длины. Подобных карпов не вылавливали лет сорок. Чан Кайши ответил на поздравление сына со скромной улыбкой: «Это предзнаменование. Последнее слово не сказа­но».

Разменивая очередной слиток на кредитки, Лин Цзяо бормотал:

— Последнее слово не сказано!

Пекинский диалект, настоящий китайский язык, на ко­тором говорили Лин Цзяо и Клео, раздражал соотечествен­ников в Сайгоне. Это вынуждало держаться особняком. Когда одиночество становилось тягостным, меняли квартиру. Пе­реезды, однако, не улучшали жизни. Селились в другом уз­ком переулке со сточными канавами, по которым несло мыльную воду, отбросы, где в подвалах дрались крысы, а окна на уровне третьих этажей словно паутиной затягивало электропроводкой, несло рыбным соусом и многодетные со­седи спали на нарах в три яруса, иногда по очереди.

В день, когда китайским эмигрантам по настоянию гене­рального консула Тайваня, именовавшегося Китайской ре­спубликой, на территории Французского Индокитая предо­ставили привилегии, Лин Цзяо позвонил в консульство с почты и напомнил о своем депутатстве. Вежливый чиновник продержал его с трубкой возле уха без ответа полчаса, после чего раздались сигналы отбоя... Результат унижения, которо­му подвергся отец, оказался странным. Бывший депутат от­правил сына в школу, где преподавали на французском.

Но чему было учиться у напыщенных преподавателей-вьетнамцев? Клео выработал навык, уставившись на класс­ную доску, дремать или размышлять о своем. Оживлялся иногда на математике. Его интересовали задачи про такое-то число мешков с рисом, купленных за столько-то пиастров, перевезенных на рисорушку и проданных за такую-то сумму и - «сколько составила разница». Из всех в классе Клео один пил, как называется эта разница. Прибылью.

Дважды или трижды в неделю ездил на паровом трамвае во французскую часть Сайгона. На бульварах Соммы, Шари и Боннар, на проспекте Зиа Лонг, площадях Гарнье и Ниньо де Боэн, на узкой роскошной Катина жили иначе. У собора возле главного полицейского комиссариата Клео уло­вил однажды аромат духов. Ему исполнилось семнадцать. Вьетнамка, источавшая райский фимиам, уселась в крохот­ное такси и укатила вниз по Катина в сторону порта. Там высилась гостиница «Мажестик», в которой обретались сча­стливцы. Они обладали золотом, как отец, но и наслажда­лись, растрачивая его.

Иногда Клео усаживался в липучее пластиковое кресло в холле гостиницы «Каравелла» в верхней части Катина. Ру­башка и брюки из белой фланели, европейская шляпа с си­ней лентой служили достоверным пропуском. Подслуши­вал, запоминал, сопоставлял внешний вид людей и повадку. Пробирался в «Мажестик», вращающиеся двери которой ох­ранял европеец. Остальные отели — «Восточных добродете­лей» и «Новый сад несомненных достоинств», прибежище состоятельных холостяков, освоил без особенного старания.

Основной вывод относительно европейцев заключался в том, что большинство из них, оказавшись в Азии, не отли­чают правду от лжи.

Обычно его принимали за сына состоятельного купца, гида, иногда просто полицейского осведомителя. Удавалось многое, если оставаться внутренне хладнокровным и внешне невозмутимым. Однажды в ливень, накрывший Сайгон, он провел два часа в операционном зале «Индокитайского бан­ка». Тревоги не вызвал даже у французских жандармов, де­журивших возле стальной сетки, за которой хранились день­ги и ценности. Он понял: этот банк — место белых, и если его охраняют, то от белых же...

Совершить следующий шаг оказалось достаточно просто. Воры-азиаты шныряли на рынках, улицах, подстерегали жертвы в магазинах и ресторанах, кишели на толкучках. Если в роскошных гостиницах и, конечно, банках водились жулики, они, несомненно, были белыми. Клео иногда думал, что он мог бы по внешнему виду выявить некоторых. Но полной уверенности не ощущал. Трудным оказывалось под­метить детали европейского костюма или повадку. Францу­зы казались грубы на один манер и одинаково роскошно одеты, если носили галстук... Клео не решался идти на сбли­жение, даже когда чувствовал и видел, что перед ним дейст­вительно вор, белый вор.

Но, как говорили в Шолоне, в любой местности каковы лягушки, таковы и птицы.

— Эй, желтенький! — окликнул Клео однажды француз в синей панаме, надвинутой на толстенный нос, из-под кото­рого топорщились седые усы с капельками ванильного мо­роженого. Фланелевый костюм сидел на нем в обтяжку. — Примечаю, крутишься тут частенько, а? В услужении?

Клео молчал.

Слизав розовым языком остатки мороженого с усов, Мя­систый нос сказал:

— Хочешь заработать?

Клео кивнул.