Чтение онлайн

Красная шестиэтажна с балкончиками, безликая, словно тюремный корпус, стояла так, будто готовилась сползти с холма, у подножия которого несся по широкой дуге Патерсон-роуд поток машин. Ворота в низкой ограде раздвину­лись. Открылся знакомый Севастьянову двор, мощенный неровными плитками. Пожухлая травка пробивалась на стыках.

Дом Севастьянов мог бы обойти, не споткнувшись, с за­крытыми глазами, хотя здание поражало нелепостью внут­ренней планировки. Мрачные и гулкие лифты открывались на кухнях жилых квартир. Через них приходилось проби­раться в конторские помещения, лавируя между столами с кастрюльками и чайниками, обходя навечно закрытые же­лезные шкафы неизвестно с чем, опускаясь по лестнице на пол-этажа и снова поднимаясь на эти же пол-этажа через десяток шагов. У некоторых комнат были высокие пороги, другие от дверей начинались ямой. Размещались обычно в доме от десяти до пятнадцати человек, но и они существова­ли в тесноте. Покойный Васильев называл здание, присмот­ренное торгпредством, памятником ослиному глубокомыс­лию. Торгпред, которому, конечно, донесли о замечании, не разговаривал со своим заместителем по финансовым вопро­сам на личные темы полгода... Но, как бы там ни было, и десять лет спустя после того разговора помещение внутри походило на архитектурное оформление многоэтажных стойл. И натаскали в них, судя по тому, что шкафов приба­вилось, еще больше...

Никто Севастьянова не ждал, приветов он не привез, торг­пред и его заместитель находились в отлучке. Дежурный комендант — жена старшего экономиста, который тоже «уехал на протокольное мероприятие», — вручила ключ под расписку и удивилась, что он знает, где находится отведен­ная комната и как к ней пройти. Подняв одутловатое, мучни­стое из-за постоянного пребывания в кондиционированном воздухе лицо от «Литературной газеты», она сказала, будто спохватившись:

— Ах, ну да... Вы же Севастьянов!

Застелив поролоновый казенный матрац привезенной простыней, Севастьянов лег спать.

Разбудил его аромат жарившейся на оливковом масле картошки.

Севастьянов надел брюки, футболку и выглянул на кух­ню, которую предстояло делить с пожилой дамой в сарафане, покрытом рисунками золотистых драконов с красными гла­зами. Звали ее Мария Фоминична. С испугом она сообщила, что ему придется работать у нее, старшего бухгалтера, в под­чинении. Картошкой не угостила.

До вечера Севастьянов гулял по Орчард-роуд и Скотте, примечая, как переменились и стали изощреннее витрины, одежда и манеры фланирующей публики. Сингапур заметно богател, приобретал собственный шик, возможно, и переня­тый у японцев, и потому оскудение дома вспоминалось еще более обостренно.

Нелегкие мысли шли и утром после разговора с торгпре­дом. Он обрекал Севастьянова на счетоводческую рутину, среди которой через два-три месяца любой истратит запас надежды и веры в себя, а заодно и в разумность начальствен­ных решений. Он просто не знал, что противопоставить на­двигавшейся профессиональной запущенности и неухожен­ности. Железная мебель вызывала кислую оскомину. Древние арифмометры, которые «из экономии» не решались выбросить, дергали нервы. Долгие поиски в шкафах среди груд пыльных папок нужной подшивки, чтобы «посмотреть, как делалось раньше», превращали и малое разумное в боль­шой конторский идиотизм.

Потянулись дни, в которые серьезных забот после от­правки отчета о встречах в Бангкоке с Жоффруа Лябасти в «Индо-Австралийском» и вице-директором «Банка Амери­ки» возникнуть не могло. Москва, то есть Людвиг Семей­ных — от генерального что-либо ждать казалось нахальст­вом, — молчала.

Севастьянов подмечал, что насторожил появлением со­трудников торгпредства. Попадая в оперативный зал, чувст­вовал: в разговоре пауза, тему меняют. Однажды из-за не­плотно закрытой двери кабинетика инженера по автомобилям донеслось:

— Васильевское воровство не доказано! Чего трепать зря... И Севастьянов никакой не блатной. Поймали бы — сидел...

Он много гулял после работы. Неторопливо брел по Стэмфорд-роуд, которую в прошлом видел лишь из маши­ны, в сторону комплексов «Марина-мандарин», «Ориентал» и «Пан Пасифик», где продолжал прогулку, поражаясь изо­щренной технологии строителей и инженеров. Его подавля­ла мысль, что дома даже немногие избранные не имели подобного или, заказывая здания для таких же целей, не поднялись до столь высокой культуры комфорта и фантазии. Или не решились нанять людей с достойными замыслами.

На Робинзон-роуд, Батарейной, у биржи, в других местах делового Сити каждый небоскреб, всякая банковская контора и любая дверь с электронным запором, бельма компью­терных экранов за стеклами — вершина, пик, на которые забрался управленческий прогресс, напоминали о том же. Не мог он не сопоставлять этой жизни, подчиненной четырем богам.-— удобству существования и деловой целесообразно­сти, электронной вооруженности и легкой свободе в дейст­виях внутри этих контор, со своей, в Москве и торгпредстве.

Нет, не окружающее благополучие вызывало горечь в минуты сопоставлений. Севастьянов неумел завидовать. Но не мог он даже в воображении нанести сингапурский техно­логический иероглиф на свое знание родных порядков. Не впихивались в кресло у компьютера Людка Семейных и по­мощница генерального, считавшая вместе с завхозом вер­шиной прогресса очищение «предбанника» от стульев для ждущих приема. Для ждущих дела. Как ждал Севастьянов ответа на свое дело. Ждал, свирепея от власти впаянной в нем оглядки... И сколько ни пытался он приложить к виденному здесь, за границей, отца, мать, матроса Волжской флотилии Михаила Никитича, Алямса, безрукого дядьку Галина, Вельку с сорванными погонами, Олю, Клаву, смерть Василь­ева, милиционера-собаковода и пенсионера Василь Василича и еще многих российских людей, знакомых по прошлой и нынешней жизни дома, ничего из этого не выходило.

... В тот дождливый день Севастьянов брел по набережной Елизаветы. На парапете скакали черные индийские скворцы, ловившие желтыми клювами капли мелкого дождичка. Один таскал соломину. Белый цементный лев, символ Син­гапура, изрыгал из пасти фонтан в залив Марина-бей. В коричневом сампане согнутый китаец безостановочно, слов­но заводная игрушка, выплескивал красным черпаком до­ждевую воду за борт. Бриз доносил с гнездившихся у при­чальных свай джонок запах сушеной рыбы, соевого соуса, прелых фруктов, разваренного риса и пролитого горючего.

На мосту Андерсена он понял, что ни дня, ни часа коле­баться и трусить больше не в силах.

Перейдя мост, Севастьянов миновал корпус «Шанхайско-Гонконгского банка», здание «Тихоокеанской страхо­вой» и небоскреб «Банка четырех океанов», разыскал в скве­рике будку телефона-автомата. Номер, по которому несколько лет названивал по поручениям Васильева, ответил сигналом «занято».

Он повесил трубку.

Под баньяном, пережидая дождь, рассаживались на траве школьницы-индианки, подтыкая под жилистые ноги фор­менные мини-юбки.

Судьба испытывала. Давала время подумать.

Колебаний Севастьянов не чувствовал.

Адвокатская контора «Ли и Ли» не сменила секретаря в приемной Ли-старшего. Голосок тамилки, хрупкий и тихий, привычно донесся к Севастьянову

— Бюро адвоката Ли. Добрый день. Чем могу помочь?

— Добрый день, мисс Сулачана, — сказал Севастьянов. — Говорит Севастьянов из русского торгпредства. Как пожива­ете?

— О! Господин Севастьянов! О! Как поживаете? Столько лет! Вам назначено?