Чтение онлайн

— Ребята! Тут обитали Чарли Чаплин, Морис Шевалье, балерина Павлова... Словом, те самые персоны, чьи имена вы находите в регистрационных книгах гостиниц «Клэридж» в Лондоне, «Ритц» в Париже, «Палас» в Сен-Морице или «Пьер» в Нью-Йорке. Тут принимал доктор Серж Волков, который пересаживал гланды обезьян стариканам. А что ка­сается этого... как его... парня Чаплина, то в порту, когда он сходил с парохода, китайцы-кули встретили его аплодис­ментами, сложив на пару минут тюки с грузами на причал... Но вернемся к этому месту! Здесь, в «Раффлз» вы видите теперь иных гостей в трусах и майках и не удивляетесь. А в те времена вечерние туалеты, хотя ближе к ночи кое-кто и прыгал, не сняв фрака, в фонтан, считались строго обяза­тельны. Более того, когда в субботу...

Тамил в ужасе закатил глаза, показав желтоватые белки.

... шестого декабря сорок первого года директор информа­ционной службы колонии Роб Скотт, сопровождавший ин­донезийскую принцессу, проведшую вечер у губернатора, пригласил ее на фокстрот, оркестр «Раффлза» прекратил иг­рать. Азиатцам он не исполнил бы и полноты! И что вы думаете? Бог есть! На следующий день в воскресенье седь­мого декабря японский летчик бросил первую бомбу на Син­гапур...

Строй туристов ринулся на выход из последнего колони­ального реликта гостиницы — Пальмового дворика, в кото­ром приличным дамам и господам полагалось тянуть фир­менный коктейль заведения «джинслинг» за раставленными на траве опереточными столиками с мраморными столеш­ницами.

Рутер Батуйгас, игнорируя снобистское негодование на лице официанта, почти вырвал из руки в нитяной перчатке заказанный стакан пива. Развязно сказал:

— Спасибо, братец.

— Спасибо, сэр, к вашим услугам, сэр, — ответил ехидно братец и неторопливо удалился с видом, будто вместо чаевых подложили мокрицу.

В Маниле таких заведений, где бы маниакально берегли колониальные традиции, не оставалось, хотя и помнили чу­дачества подревнее, еще испанских конкистадоров. Рутер не любил Сингапур, он вообще недолюбливал все бывшее анг­лийское. Как, впрочем, и начальник, Бруно Лябасти, появив­шийся в стеклянных дверях Пальмового дворика. Лицо, воз­можно от одеколона, разрумянилось, отчего глаза казались еще голубее.

Встав со стула обменяться с Лябасти рукопожатием, Ру­тер боковым зрением отметил, что официант наблюдает за ними от стойки.

— Начало в десять вечера, Рутер, — сказал Лябасти. — Интервалы в пятнадцать минут. Ни минуты туда-сюда. В час тридцать конец, а в час тридцать пять оповещаешь меня об этом.

— Каким образом, сэр?

Подошедший принять заказ официант наклонился к Ля­басти. Обращение «сэр» показало ему, кто — хозяин. Он поч­ти повернулся к филиппинцу спиной. В старые добрые времена нижестоящих за столик с собой не брали. А нижестоящие не позволяли себе распивать в таких местах бочковое.

— Да обычным. Позвони по телефону. Домой. Ведь это будет стопроцентная победа, Рутер. И ничего другого, мой верный паршивец! Бруно заказал кофе.

Начальник пребывал в оптимистическом настрое.

Рутера не обидело шутливое обращение. Как и он, Бруно Лябасти был католиком. Прошел огненную купель в Ино­странном легионе в мангровых болотистых джунглях дельты Меконга и камбоджийского взморья вместе с отцом Рутера. В одном отделении.

— Могу я сказать кое-что, сэр, не по делу? — спросил Батуйгас.

— Скажи, Рутер.

— Мне нравится, сэр, когда вы называете меня как-ни- будь так...

— Когда у твоего почтенного отца случалось хорошее на­строение, он окликал меня и похуже... Скажем, ржавый на­пильник...

— А знаете, как вас называют за глаза ребята из «Деловых советов и защиты»? Я имею в виду серьезных ребят, не тех­ническую шушеру...

— Старый ночной горшок... Как сержантов третьего срока в Легионе... Я знаю, Рутер.

Предполагалось, что Бруно выборочно прослушивает магнитофонные записи телефонных бесед и радиоперегово­ров своих сотрудников для контроля. Разговоры под горячую руку случаются всякие, и начальство называют по-всякому. По-всякому, но — с опаской и уважением.

Оба, Бруно и Рутер, одновременно подумали об этом и улыбнулись.

Бруно резко спросил:

— Основная заповедь сотрудника «Деловых советов и за­щиты»? Быстро!

— Осмотрительность, невидимость, внезапность и на­дежно подготовленный отход, сэр!

— Допивай пиво и ступай, Рутер. Поступай, как и сказал. Удачного дня!

Кофе, который принес подавальщик, оказался горячим и вкусным.

Последний в этом месте? Чертовски грустно расставать­ся с жизнью, которой существовал сорок лет. А эта жизнь, конечно, без остановки покатится и дальше, будто он, Бруно Лябасти, он, Дитер Пфлаум, и не появлялся на грешной сингапурской землице.

И как сложится судьба Барбары? Необыкновенная, нео­быкновенная...

Любил ли он Рене? Как странно, что жена оказалась фран­цуженкой и их ребенок, его сын, который бы должен с гордо­стью носить добрую прусскую фамилию Пфлаумов, фран­цуз. Сколько же лет было папаше Пагановска тогда в Берлине, перед разгромом? Теперь и не вспомнить. Пастор Лекшейдт казался древним стариком, а ведь и он, Бруно, теперь почти в таком же возрасте.

Страшно и трагично, подумал он, на закате жизни пере­жить крушение, которое выпало на долю Пагановска и Лекшейдта вместе со всей Германией. И судьбы миллионов ока­зались перечеркнутыми и списанными, безвозвратно изгаженными и объявлены позорными... Сожалея об этих людях из далекого прошлого, он, однако, не чувствовал себя их соотечественником, немцем. Это казалось ему странным, но объяснения не искал...

Потом он подумал, что венец его жизни — любовь к Бар­баре. Под занавес королевский подарок судьбы. Чувство, ко­торое бывает мертворожденным даже у молодых, так остро и свежо в нем. А может, запоздало именно потому, что оно — расплата за выбранную судьбу?

— Старость — это возраст, когда мы становимся самими собой, — сказал Бруно по-немецки официанту, убиравшему стакан Рутера.

— Простите, сэр... Не понял.

— Вкусно сваренный кофе, я говорю, мой друг...

— Вас, кажется, вызывают по телефону, сэр, — сказал официант. — Бармен подает на этот счет знаки... Ну, да, так и есть. Я сейчас принесу трубку.

— Это Рутер, сэр, — прозвучал в телефонной трубке с ан­тенной голос филиппинца. — Я звоню из автомата... Воз­можно, то, что я сейчас сообщу, несущественно, но в любом случае — необычно... Вчера я и Барбара Чунг обедали в «Ройял холидей инн» с русским журналистом Бэзилом Шем... Шкм... Шемкингом. Вроде такое имя. Она свела с ним зна­комство в Бангкоке. Парень спокойный, с расспросами не лез...

— Тогда что же — необычного?

— Во-первых, русский, сэр, во-вторых, она... Барбара... она...

— Влюбилась в коммуниста?

— Мне кажется, в этом духе, сэр. Но это — личные наблю­дения. Не считайте это донесением.

— Я и не придавал значения. Просто решил высказаться, сэр. Подумал, вдруг потом окажется существенным...

— Спасибо, Рутер. Все в порядке. Выкинь из головы...

Помяни черта, подумал Бруно, а он за спиной.

Кто это сообщил ему о возвращении в Сингапур этого молчаливого бюрократа Севастьянова, подручного умерше­го Васильева? Кажется, Джефри Пиватски... На месте Сева­стьянова он, Бруно, тянул бы и тянул нитку, связанную на обрывах узелками, именуемыми Амос Доуви, Ли Тео Ленг, Клео Сурапато и Бруно Лябасти...