Чтение онлайн

— Ты был боксером?

— Пытался... А главнейшее для этого — заполучить учи­теля. По знакомству дали мне адресок на Петбури-роуд. Сде­лал я там подношение. Чтобы собрать на него, год надрывал­ся в доках... Но и потом могли в любую минуту указать на дверь. Восемь месяцев тренировался со старшим учеником. Мастер только присматривал. Приемы, в особенности тай­ные, полагалось усваивать самостоятельно, перехватывая в драке, даже когда начались занятия с самим мастером.

Старик со стоном перевалился на бок.

— Это справедливо... Когда боги хотят разорить, — про­скрипел он, — они прибавляют ему кичливости... Китайский император династии Сюань царства Чжоу прослышал о не­коем По Куньи, сила которого считалась непреодолимой. Встретив же По, поразился его хилостью. «Что же ты можешь на самом деле?» — спросил монарх. «Отломить ножку у куз­нечика или оторвать крылышко у цикады, не больше», — был ответ. «А я сдираю кожу с пробегающего носорога, зацепив его рукой, — заявил Сюань, — и удерживаю на арканах сразу девять буйволов». Они сразились... По сказал поверженному Сюаню: «Моим учителем был Су Шаньчи, не имевший рав­ных в битвах. Но и родственники не знали всех его приемов, ибо, храня их тайну, он не прибегал к ним». Боксеру должно страдать, и, если приходится наносить ущерб, то невзначай. Без этого не научишься хладнокровию. Первый признак стойкости духа — когда вражда не в состоянии толкнуть на крайности. А мы живем в горячечном мире, среди перегре­того моря...

Молочно-черный бурун клокотал под скулами сампана.

Подошедшая женщина толкнула под локоть рулевого. Он приподнял голову с колен.

— Хозяин! — позвал матрос. — Хозяин! Взгляни прямо по курсу!

Гигантская бабочка разбрасывала перепончатые крылья, расплывчато проступавшие на белесой воде.

Рулевой различил две счаленные парусные джонки. Между ними угадывался скоростной катер. Стальная рама фальшборта матово высвечивалась, демаскируя мощное судно, притулившееся к допотопным собратьям.

Хозяин «Морского цыгана» сел, упершись руками о до­ски. Живот складками завис на кривые ноги. Ребра обозна­чились до подмышек. В такт прерывистому дыханию колыхался в грудной впадине подвешенный на золотой цепочке клык тигра с вырезанным у корня Буддой в позе «водворения семейного согласия».

— Малый, самый малый, — скомандовал старик.

Малаец, вдвинув крис в ножны, скользнул с надстройки на палубу. Женщина вернулась на тюки.

— Не вихляй, держи ровно...

Рулевой, выпав из рамы в рубку, уже стоял за штурвалом, вытягивая шею, — и словно получил удар по лицу: с катера вонзился в сампан луч прожектора. Море сделалось черным. И снова молочным, едва свет вырубили.

Малаец побежал к носовому кранцу из старой покрышки, готовясь принять чалку. Резиновые шлепанцы, кажется, на весь пролив хлопали задниками по его пяткам. Хозяин «Морского цыгана», переваливаясь, семенил следом. Живот колыхался над клетчатой повязкой. По ритуальным глазам, намалеванным на носовых развалах джонок, тертый жизнью на море человечек уже определил: встреча удачная — кому и следовало ждали в проливе, но не на северном входе, а почти в середине, сэкономив команде сампана и трехдневный ход, и все те страхи, которыми пришлось бы терзаться при появ­лении катеров полиции или береговой охраны.

Джонки принадлежали мокенам, — морским кочевникам в кристально прозрачных водах архипелага Маргуи в Анда­манском море, переходящем в Малакксий пролив. Усеянные островами просторы служили им так же, как рисовые чеки, джунгли и горные заросли на суше, с той только разницей, что по земле перекатывались армии с боевыми слонами и колесницами, позже — танками, вертолетами и бронетранс­портерами, что землю перекапывали границами с колючей проволокой. Разница состояла и в том, что сушу тысячелети­ями резали на куски и людей приковывали к ним страхом и жадностью, море же поделить не удавалось, пищу и одежду оно поставляло всем.

Старик примечал, что, как и он, в силу привычки мокены, не боявшиеся океана — ни его изменчивых обличий, ни беспо­щадных законов, — становились трусами из-за страха перед житейскими штормами. Этот страх пришел с золотом. Из страха вызревали отношения, не вязавшиеся с братством, ковавшимся в борьбе со стихиями. В жажде золота, охватив­шей морских кочевников, старик улавливал нечто стадное, сродни панике — и пользовался этим.

Мокены набрасывались на денежную приманку. Джонки с голубыми глазами и акульей пастью на скуловых развалах обеспечивали перевоз опасного груза, вместе с которым их обитателями принимались и риск объяснения с законом, пока «Морской цыган» шел в отдалении на траверзе. Только доставка на берег совершалась с сампана. Мокены за это не брались. Пока. Рулевой у старика уже был мокен. Из про­шлой жизни он прихватил только жену, приведенную по традиции за собой на новый борт.

Теперь джонки пришли искать встречи еще южнее. Кон­куренция сулила выгоду: хозяин «Морского цыгана» мог сбавлять выплачиваемый мокенам фрахт, для него их риски становились дешевле.

Только на плоском катере к золоту относились иначе. Его капитан, среднего роста крепыш в шелковой тенниске навы­пуск, чтобы прикрывать полой, как принято в Южных морях, кобуру, по прозвищу Красный, помахал старику, когда сам­пан ткнулся в связку трех судов. Их причальные концы, натянувшись, выдернулись из штилевого моря, подняв брызги. Заскрипела резина кранцев.

Мокены сноровисто завели чалки.

Старик глухо кашлянул — сигнал малайцу оставаться на борту «Морского цыгана». Взмах Красного показался вялым, чуть ли не по принуждению. Не выдавая легкой встревоженности, с улыбкой, старик переломился в поясе, полуприсел и протянул правую руку, придерживая ее локоть левой. Од­нако на почтительное приветствие ответил не Красный.

Слишком высокий для азиатца, толстый. Будто с вырван­ными крыльями, вывернутые ноздри напоминали двуствол­ку. Веки оплывали над глазами, тонувшими в мешках. По­луоткрытый влажный ротик. Волосы, рамкой подрубленные над сморщенным лбом и свисавшие с висков, как собачьи уши. Из воротника филиппинской рубашки гуаяберы — в Юго-Восточной Азии она приравнена к смокингу — высо­вывался серебряный замок на цепочке. Звездный сапфир в кольце, золотой комок часов «Ролекс» на запястье.

Будто краб клешней, захватив ладонь старика, человек, хохотнув, нараспев протянул двустишие, которое хозяину «Морского цыгана» полагалось услышать от получателя гру­за:

— На берегу построил дом,

В нем занавеска — алая заря...

Потянуло сладковатым таиландским виски «Мекхонг». Самым дешевым в районе. Вбирая память, словно губка влагу, приметы длинного, старик машинально отметил, что тот отбрасывает тень. Не поворачивая головы, понял, что за спиной луна вышелушивается из-за дымки. Утро могло по­менять погоду, погнать волну. Ясная луна была верным при­знаком, не то, что запах дешевого виски.

— Плачут горы алые вдали.

День скончался, не уберегли...

Старик ответил.

Но что-то менялось в договоренностях, что-то шло не так. Хотя джонки пришли и пароль произнесен, хотя Красный обычно выходил на встречи через мокенов, без оглядки до­верявших ему, появление «третьего элемента» насторажива­ло. С такими, как длинный, хозяин «Морского цыгана» зна­комств не водил. Именно потому и не обзаводился ни радиостанцией, ни локатором. Его клиентуре вся эта техника не требовалась, обходились, слава Будде! Вопреки аромату «Мекхонга» от длинного исходило некое сияние, в существе которого старик, в последние годы по крайней мере, не оши­бался. Большие, очень большие, самые большие деньги всег­да испускают своеобразные волны, заставляющие покорять­ся. В отличие от самой высокой власти, против которой восстают, как был уверен хозяин «Морского цыгана», ради тех же денег. Против золота, как и смерти, не восстанешь.