Чтение онлайн

— Скажите, Шемякин, у вас есть удостоверение?

Кажется, начинался дождик. Несколько капель выпукло блеснули на ее гладкой прическе.

— Есть. Да вам-то что?

— Дайте посмотреть...

Она вернула затертую редакционную книжицу, порылась в заплечном кожаном мешке-сумке и протянула свернутый вчетверо листок. Сказала:

— Спускайтесь внутрь, дождь ведь... Читайте при мне... Куда вы исчезли на неделю после вылета из Бангкока?

— Остановился в Бомбее... А что? Вам почему нужно?

— Читайте, три дня вас ждет. Я уж и в редакцию звонила... «...как и предполагалось, сбежал из Сингапура с итальянским паспортом и платежным поручением на двадцать с чем-то миллионов долларов в Бангкок вместе с неким Джефри Пи­ватски, американцем. В курзале «Банка Америки» на Сайлом-роуд устроил скандал, заявив, что сомневается в по­длинности чека, потребовал прибытия советского консула. Сам понимаешь, рассчитал он верно. В банке своя охрана, посторонние не тронут. Американец оказался жестким, при­шлось идти на компромисс. Севастьянов вернул ему италь­янский паспорт, а я увез чек и Севастьянова.

Теперь, чтобы тебе стало ясным. Севастьянов развивал свою деятельность с моего ведома, хотя сам об этом не дога­дывался. Мое внимание к этому делу не было санкциониро­вано. То есть, формально рассуждая, я действовал на свой личный риск. Оставаясь по возможности в тени, я способст­вовал оформлению Севастьянова в Сингапур. Я имел более или менее полное представление о свойствах его характера, знал, насколько глубоко задело его то, как обошлись с Ва­сильевым, с какой остротой, невыносимой для него, пережи­вал шушуканье о взятках. Способствовал я и тому, чтобы к нему в руки попадали документы или публикации, относя­щиеся к васильевской истории.

Законен с твоей стороны вопрос: почему я делал это? Отвечу: я входил в бригаду, обеспечивавшую безопасность Васильева как в Сингапуре, так и из Москвы, в период его сложных забот. Написал особое мнение после того, как было вынесено решение по злосчастному потерянному кредиту.

Итак, мой расчет, исключительно психологического свойства, если хочешь, оправдался. Севастьяновский харак­тер сработал.

Я лично сопроводил Севастьянова и чек на все его мил­лионы из Бангкока аэрофлотовским самолетом, вылетав­шим в Москву через шесть часов после скандала в банков­ском курзале. Сейчас я отстранен от работы до решения своей участи. Какая будет резолюция на моем объяснении, в котором я всю ответственность беру на себя, неизвестно. Вполне возможно, что тебе придется помогать мне искать работу. Севастьянов из-за миллионов, которые никто не зна­ет, как оприходовать, практически под арестом. Марина Владленовна, которая передаст тебе эту бумагу (с ведома моего начальства, не беспокойся), только вдохновительница. Думаю, она вдохновит тебя на подготовку материала об от­чаянном бухгалтере в газете. Но положишь его на стол редак­тору после сигнала от нее же... С самыми добрыми пожела­ниями, Дроздов Николай».

— Семейных, что же, не знает обо всем? — спросил Бэзил.

— Нет еще... Верните записку. Я позвоню, — сказала Ма­рина Владленовна.

— Спасибо вам, Марина Владленовна.

Она как-то странно посмотрела на него. Схватив за руку, нервно сказала:

— Помогите ему. Как-нибудь... Дроздову!

Почти убежала вверх на Кутузовский проспект.

Пройдя пустой гулкий переход, поднявшись на улицу, под дождь, Бэзил проголосовал. Притормозивший «Моск­вич», напомнивший ему собственный, слегка занесло на мокром асфальте.

— Куда? — спросил, открыв провисшую дверь, из проку­ренной душной кабины водитель.

— На улицу Изумрудного Холма, братец.

— А если без дурацких шуток?

По обеим сторонам Бородинского моста с черной Москвы-реки поднимался пар.

Сингапур — Бангкок Москва, 1988.

Парило, и к полудню оранжевая дымка занавесила гори­зонт.

Море загустело. Легкие дышали влагой, голова налива­лась свинцом. Не верилось, что еще утром воздух был стек­лянным, а зеленоватая даль — промытой крутой злобной волной.

К закату заштилело по-мертвому. Малаккский пролив сделался мол очно-серым, неразличимым от неба. В поте­рявшем измерения пространстве моторный сампан «Мор­ской цыган» без бортовой и килевой качки будто лишился осадки и со складкой-буруном у форштевня походил на утюг, ползущий по шелку.

Щуплый рулевой, томясь от духоты, гнездился на кор­точках в проеме поднятой рамы ходовой рубки. Заплетя за спиной руки к штурвалу, матрос клевал носом, смяв подбо­родок о колени. Чтобы сбросить дремоту, вскинул голову к топовому огню на мачте, которую перекрещивал гик с подо­бранными перепонками паруса.

С пластиковых тюков, сваленных между рубкой и доща­той надстройкой, поднялась гибкая фигурка. Мелькнули уз­кие ладони, ребрами ложившиеся на загривок рулевого. Ежась острыми плечами под растянутой футболкой, он то­ненько похахатывал, по-восточному благодаря за участие в нелегкой вахте. Шел «час мыши» — перевалило за полночь. До рассвета же предстояло держать курс по фарватеру, на котором сверхгигантские танкеры и сухогрузы, случись столкновение, подминают каботажные суденышки так же неощутимо, как мелких ящерок слон.

Подмена рулевому, правда, имелась. Но и сменщик не спал. Мускулистого детину одолевал разговорами хозяин сампана. Замученный бессонницей голый старик, замотав пах клетчатым шарфом, возлежал на тиковых досках над­стройки. Слушая его, второй матрос извилистым клинком малайского криса резал в каблуке лакированного штиблета тайник.

Старик был вьетнамец, подчиненный — малаец, к тому же мусульманин. Прислушиваясь к кислящей боли в желуд­ке, толчками подступавшей к горлу, старик втолковывал матросу, какой день начинался с рассветом. Наступало 13 февраля 1983 года, новый год по лунному календарю, благо­приятный для мореходов год свиньи, весенний праздник обновления, который следовало бы, конечно, встречать в кругу семьи. Но у владельца «Морского цыгана» давным- давно никого не осталось, а горшей судьбы на Дальнем Вос­токе не знают. Семью поглотило море, как поглощало оно, считал старик, каждую минуту, каждый час и день его завер­шающегося существования в этом мире, ничего не давая взамен, кроме тяжких трудов и испытаний. Холя пальцами волосок, выкручивающийся из бородавки на щеке, старик поучал:

— В каждом доме обретается осведомитель Нефритового императора, хранитель очага, князь кухни, который в эти минуты поднимается на небо для доклада обо всем добром и плохом...

Ощущая, как острее забирает жалость к себе, хозяин «Морского цыгана» почти верил, что повествует о собствен­ной злосчастной судьбе.

— Один благодетель вознаградил бедняка, добросовестно трудившегося в его лавке. Он спрятал слиток золота в рис, заработанный горемыкой. А тот возьми да продай мешок в расчете купить другое зерно, хоть и грубее, но побольше... Да-а-а... Судьба не давалась ему. Несчастный, прознав, как непоправимо сглупил, завершил счеты с жизнью. Сжалив­шись, небо предоставило ему должность соглядатая за зем­ными делами, которого художники изображают почтенным мандарином в дорогих одеяниях, окруженным множеством жен и дочерей...

Старик ткнул пальцем в трафаретный рисунок на фарфо­ровом чайнике, который держал под рукой.

Матрос остерегался выказывать презрение к словам хо­зяина. Чтобы не затягивать непочтительного молчания, ска­зал:

— В такие дни множество народу таскается поглазеть на бои боксеров. В Бангкоке в парке Лумпини бьются с раннего утра...

Старик подумал, что ни один малаец, если он мусульма­нин, не унизится до разговора про чужую религию. Живем вместе, а считаем друг друга варварами...