Чтение онлайн

По мере взросления Гоголя как человека и писателя, под влиянием новых мыслей и впечатлений, будет менять­ся и его образ Малороссии, который станет более реали­стическим. Это проявится уже в «Миргороде», где в «Вие» очень живо передан быт учащихся Киево-Могилянской академии и семинарии — в не столь уж отдалённом прошлом являвшихся особой социальной и культур­ной группой малороссийского общества, а в «Тарасе Бульбе» — казачьи нравы и бытовые стороны той поры. В «Старосветских помещиках», одном из самых любимых произведений самого Гоголя, вырисован особый мир про­винциальной малороссийской усадьбы тех самых «наиме­нее переменившихся» под воздействием нового суетного века малороссиян, сам образ тихой и патриархальной Малороссии.

В «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Ива­ном Никифоровичем» возникает образ уездного украин­ского городка и столь же уездных его обитателей. Конечно, провинциальная жизнь далеко не исчерпывалась этими типажами, так же, как и помещики вовсе не сплошь со­стояли из Коробочек, Маниловых и Собакевичей. Это была не сама жизнь, а «всего лишь» литература [184] , тем бо­лее литература, всё больше приобретавшая черты «душеведческой», в которой герои — и не образы даже, а олице­творения неустройств человеческой души — человеческой вообще и автора в частности.

Именно так — как наглядное воплощение какого-либо порока, и в том числе своего собственного, объяснял Го­голь сущность многих своих персонажей. По этому пово­ду он говорил: «Я не любил никогда моих дурных качеств (которыми, как считал, был наделён во множестве — к себе Гоголь относился предельно строго. — А. М.). По мере того, как они стали открываться, усиливалось во мне желание избавляться от них, необыкновенным душевным событи­ем я был наведён на то, чтобы передавать их моим геро­ям. С тех пор я стал наделять своих героев, сверх их соб­ственных гадостей, моею собственной дрянью. взявши дурное свойство моё, я преследовал его в другом звании и на другом поприще». И потому-то «никто из читателей моих не знал того, что, смеясь над моими героями, он сме­ялся надо мною» [185] .

Но всё равно — и этот уездный городок, и патриархаль­ность старосветской усадьбы с её небольшими двориками, частоколом, обвешанным связками сушёных груш и яблок, за который «не перелетает ни одно желание», лежащим воз­ле амбара ленивым волом, сливались в общий образ Мало­россии, а пусть и созданные фантазией писателя, но такие возможные Пульхерия Ивановна и Афанасий Иванович или судья Демьян Демьянович — в настоящие, живые типы её обитателей.

А потом, перед глобальными загадками и вопросами, которые Гоголь поставит перед собой, когда предметом его внимания как мыслителя и художника станет человек и его душа, Малороссия уйдёт на задний план, хотя любовь к ней он пронесёт через всю жизнь. Но вот как раз тогда, изучая историю России и постигая её сущность, он серьёз­но задумается о судьбах и своего Отечества, и своей малой родины, об их будущем, которое он хотел видеть единым — политически, культурно, национально. А пока стремительно ворвавшийся в литературу молодой человек и писатель Гоголь черпает вдохновение в близком ему по рождению украинском материале.

Гоголевский образ Малороссии складывается из не­скольких составляющих. Помимо фольклорно-этнографи­ческого образа «народа», это история края, а также тот гео­графический ареал, где этот народ живёт и где совершается его история. Ареал этот формируется, во-первых, менталь­ными границами региона, а во-вторых, его природными условиями.

При формировании образа той или иной территории климат, природные объекты и т. п. играют не меньшую роль, чем её население и историческое прошлое. Если по­следние закладывают отношение к этой земле, то природа создаёт её зримый образ. Вообще географические объек­ты фиксируются сознанием тогда, когда заметно отлича­ются от привычных или сами по себе являются чем-то не­обычным. Именно диковинная природа (дремучие леса, высокие горы, знойные пустыни, могучие реки) обраща­ют на себя первое внимание. И уже потом взгляд фикси­рует социальное пространство — города, деревни, облик и привычки народа. Когда природа более-менее одина­кова, природные объекты не замечаются, если только не несут на себе особой смысловой нагрузки (как, скажем, Волга в русском сознании). Так, близкая к России, почти одинаковая с ней в природном, а после и в культурном отношении Западная Европа рассматривается в русской литературе как, прежде всего, не географическое, а соци­альное пространство [186] .

При взгляде на Малороссию основное внимание тоже уделялось не природным объектам. До Карпат было дале­ко, воображение поражали разве что курганы, и в целом отмечался южный климат. Последнее, правда, было досто­инством не одной Украины, но южной местности вообще.

И всё равно роль природы в создании Гоголем образа Укра­ины трудно переоценить.

Показательно, как вспоминала Малороссию А. О. Смир­нова (урождённая Россет), фрейлина, светская львица и одна из самых доверительных корреспонденток Гоголя: «И я родилась в Малороссии, воспиталась на голушках и варениках, и как мне ни мила Россия, а всё же я не могу забыть ни степей, ни тех звёздных ночей, ни крика пере­пелов, ни журавлей на крышах, ни песен малороссийских бурлаков. Всё там лучше, чем на севере». Дальше Алексан­дра Осиповна заостряла внимание Гоголя (а это писалось именно ему) на геополитическом значении этого простран­ства: именно «чрез Малороссию пройдём мы в Константи­нополь, чтобы одружиться и слиться с западными собра­тьями славянами» [187] .

«И я хохличка», кокетливо говорила иногда о себе эта утончённая аристократка французских кровей. В детстве Александра Россет жила в имении своих родственников под Николаевом, отсюда и степной пейзаж как воспомина­ние детства. Как видим, именно природа сформировала её восприятие Малороссии. А может, не только детские вос­поминания послужили тому причиной, но и творчество самого Гоголя, его описания степи и украинских ночей?

А Гоголь был высочайшим мастером эмоционально на­сыщенного пейзажа, передающего дух и смысл места. Были, конечно, и те, кому не нравилась длинная «описательная проза». Так, известный журналист и литератор Фаддей Булгарин жаловался, что, пролистывая «Вечера», утомил­ся: «Не терплю многословия и длинного описания бугров и рощей» [188] . Знал бы он, что впереди будут такие «многословцы», как Фёдор Достоевский и Лев Толстой, и такие мастера описания тех самых «бугров и рощей», как Иван Тургенев и Константин Паустовский! Но большинство читателей придерживалось другого мнения. Ведь гоголевские описания природы читаются как поэзия.

Его ландшафт слагается из нескольких составляющих: образа украинской ночи и неба, образа степи, образа рек, но в основном Днепра, и образа сада, хотя последний боль­ше тяготеет не к миру природы, а к социальному простран­ству, к миру людей.

У Гоголя Малороссия предстаёт как тёплый южный край. Не случайно, что действие всех гоголевских произ­ведений на украинскую тематику происходит в тёплое вре­мя года — летом или весной. Даже осень в Малороссии, по его словам, «благоухающая и славная», «со своим све­жим, неподдельным букетом» [189] . Свой отпечаток наложила и реальная география (ведь Украина — это юг), и традиция её восприятия именно как «юга», особенно на контрасте с северной (и не только географически) Россией. Но велико здесь и влияние личности самого писателя, не любившего зиму и холод.

Особняком стоит лишь «Ночь перед Рождеством», да и там выбор сезона продиктован самим сюжетом. Впро­чем, зима в этом волшебном краю тоже сказочная: ясная, с яркими звёздами, скрипучим снегом и морозцем, кото­рый только бодрит кровь. Даже метель в Диканьке — и та дело рук пакостника-чёрта. Как непохожа эта волшебная и сказочно красивая зима на жёлтую свистящую метель, слепым роком вторгающуюся в людскую жизнь, из одно­имённой повести Пушкина, или на его же непроглядный, смертельно опасный степной буран из «Капитанской доч­ки»! Да и холодная петербургская зима с её колючей вьюгой из «Шинели» Гоголя уже совсем другая. Иные эстетические задачи, иной сюжет, иная роль самой зимы. И иное вос­приятие пространства.

Поистине, невозможно переоценить роль личности писателя, его психологических и даже физических осо­бенностей, когда речь заходит о формировании массовых образов, и в том числе образов природы той или иной мест­ности. Фиксируют ли они всё бесстрастно, таким, как оно есть? Или подмечают то, что им самим ближе по натуре, а потом на основе реальности и своего ощущения создают новый образ, который и усваивается массовым сознанием? Смог бы, скажем, Пушкин с такой нежностью запечатлеть осенние пейзажи, если бы не любил и не понимал осени с её «красою тихою, блистающей смиренно»? И каким был бы наш образ русской природы, а с ним и самой России, если бы не Пушкин, если бы он смотрел на неё и чувствовал по-другому? Ведь и в России бывает жара, и в России есть буйство красок и пышность цветения. Но русский пейзаж, русская природа (и это идёт во многом от Пушкина) нераз­рывно связываются с красотой тихой, простой, неброской, но притом удивительно чистой, нежной и какой-то про­зрачной. Без экспрессии и насыщенных мазков. Такова поэзия Пушкина. И такова сама Россия.

А гоголевская Малороссия — это знойный полдень. «Как упоителен, как роскошен летний день в Малороссии! Как томительно-жарки те часы, когда полдень блещет в ти­шине и зное, и голубой, неизмеримый океан, сладостраст­ным куполом нагнувшийся над землёю, кажется, заснул, весь потонувши в неге, обнимая и сжимая прекрасную в воздушных объятиях своих! На нём ни облака. В поле ни речи. Всё как будто умерло; вверху только, в небесной глубине дрожит жаворонок, и серебряные песни летят по воздушным ступеням на влюбленную землю, да из­редка крик чайки или звонкий голос перепела отдаётся в степи. Лениво и бездумно, будто гуляющие без цели, сто­ят подоблачные дубы, и ослепительные удары солнечных лучей зажигают целые живописные массы листьев, наки­дывая на другие тёмную, как ночь, тень, по которой толь­ко при сильном ветре прыщет золото. Изумруды, топазы, яхонты эфирных насекомых сыплются над пёстрыми ого­родами, осеняемыми статными подсолнечниками. Серые стога сена и золотые снопы хлеба станом располагаются в поле и кочуют по его неизмеримости. Нагнувшиеся от тя­жести плодов широкие ветви черешен, слив, яблонь, груш; небо, его чистое зеркало — река в зелёных, гордо поднятых рамах. как полно сладострастия и неги малороссийское лето!» [190] .