Чтение онлайн

В промозглом петербургском климате этот летний день вспоминался ещё ярче, ещё обольстительнее. Упоминание о Петербурге тут не случайно. Созданию поэтического об­раза Малороссии помогали не только имевшаяся литера­турная традиция и эстетические вкусы эпохи, не только талант писателя, но и личные ощущения, а также те иде­альные образы и воспоминания, которые стали Гоголю особенно близки в далёкой северной столице.

Сам Гоголь позже писал об этой своей творческой осо­бенности так: «Уже в самой природе моей заключена спо­собность только тогда представлять себе живо мир, ког­да я удалился от него. Вот почему о России я могу писать только в Риме. Только там она предстоит мне вся, во всей своей громаде» [191] . Аналогичным образом обстояло дело и с его украинскими произведениями, написанными в Пе­тербурге.

Былое юношеское нетерпение попасть в столицу и жаж­да государственной службы вскоре по прибытии в Петер­бург сменились у него другими настроениями. Неясность будущего (на службу Гоголь поступил не сразу — он как бы выбирал стезю, хотел утвердиться в своём решении [192] , а потом и чиновное поприще, как позже и преподавание, оказались «не его»), высокие цены, погода, оторванность от дома, и без того способные создать гнетущее настроение у молодого провинциала, дополнялись особенностями его характера и организма.

Особенно нагонял на него тоску климат, влиявший на здоровье и, тем самым, на отношение ко всему окружаю­щему. «Мне надоел Петербург, или, лучше, не он, но про­клятый климат его: он меня допекает», — жаловался Го­голь своему земляку М. Максимовичу [193] . Мать он просит присылать шерстяные чулки, поясняя, что «здешний кли­мат — не Малороссия» [194] . Жалобы на климат звучат в его письмах очень часто. «Мне надоело серое, почти зелёное северное небо, так же как и те однообразно печальные со­сны и ели, которые гнались за мною по пятам от Петер­бурга до Москвы». «В дороге (из Москвы в родную Васильевку. — А. М.)занимало меня одно только небо, которое по мере приближения к югу, становилось всё синее и си­нее», — писал он известному поэту и государственному деятелю И. И. Дмитриеву [195] . Характерно, что уже в Москве Гоголь, по собственному признанию, чувствовал себя луч­ше. Не случайно, что ему так полюбилась Италия — и оче­видно, не в последнюю очередь благодаря своему климату, напоминавшему ему родной малороссийский.

Впрочем, такое отношение к Петербургу, чиновной лям­ке и климату было именно его личным отношением: сотни других его земляков, в том числе нежинских «однокорыт­ников», с успехом находили себя на гражданской и военной службе и не обращали внимание на погоду. А многим вооб­ще полюбились север и белые ночи, как и сам Петербург.

У Гоголя же личные впечатления дополнялись ещё и его пониманием прекрасного. Лишь на юге можно встретить красоту, лишь там можно творить живописцу, убеждён он: «Художник петербургский! Художник в земле снегов, художник в стране финнов, где всё мокро, гладко, ров­но, бледно, серо, туманно» [196] . Да возможно ли это? Здесь его убеждения совпали с распространёнными в то время взглядами на Север вообще и Финляндию как его конкрет­ное (и географически близкое) воплощение в частности, как на эстетический антипод творческого и эмоционально­-насыщенного Юга. В описаниях Константина Батюшко­ва, стихах Евгения Баратынского, в «Руслане и Людмиле» Пушкина Финляндия предстаёт как дикий и мрачный край скал и лесов, царство холода и отсутствия цвета:

И хотя своеобразная угрюмая красота этой, по-своему ро­мантичной земли всё же признавалась, но природа не могла не наложить на неё свой отпечаток. И как результат:

Эти строки, принадлежащие ещё одному русскому поэ­ту — Р. И. Дорохову (офицеру, другу Пушкина и Лермонто­ва, одному из прототипов Долохова из «Войны и мира» [198] ), очень хорошо раскрывают и тот образ «страны финнов», ко­торый присутствовал в русском сознании, и распространён­ные в русском обществе того времени эстетические идеалы.

Гоголь же, видевший самый «гладкий» и «мокрый» её кусочек, не оставляет за этой страной даже шанса на худо­жественную привлекательность. На контрасте с блёклым севером с его неяркими видами и сыростью буйная кра­сота малороссийской природы становилась лишь очевид­нее и притягательнее. Поэтому неслучайно, что нарисо­ванный Гоголем образ Малороссии, где он провёл детство и юность, строился у него, в том числе, и на противопо­ставлении Петербургу, возведённому на краю той самой «страны финнов». А облик и характер её обитателей — когда весёлых, когда лиричных, когда широко разгуль­ных, когда простоватых, но всегда овеянных теплотой, — на контрасте с жителями столицы, лишёнными своего колорита северной неяркостью, а также суетой и обыден­ностью жизни.

Потом Гоголь обратит свой писательский взор к этой будничности жизни, мимо которой проходят, не обращая на неё внимания, хотя там может быть сокрыто что-то очень важное; постарается именно в этой обыденности отыскать человека. Уже «Старосветские помещики» являются шагом вперёд на этом пути. Ведь гораздо труднее увидеть возвы­шенное в человеке неприметном, чем в прометеевской на­туре, труднее отыскать красоту в обыкновенной или даже пошлой жизни, чем в бурные годы войн и народных дви­жений. Тем дороже была увиденная Гоголем и показанная миру необычная для всей этой, в общем-то пустой старо­светской атмосферы с её бесконечными обедами и сну­ющими по двору гусятами, любовь Пульхерии Ивановны и Афанасия Ивановича, и потому щемящей грустью про­никнут весь рассказ о них. «Чем предмет обыкновеннее, — писал Гоголь, — тем выше нужно быть поэту, чтобы извлечь из него необыкновенное и чтобы это необыкновенное было между прочим совершенная истина» [199] .

А северная неяркость и суетность дополнялись «стёр­тостью» и обезличенностью «народности» петербуржцев. Петербург Гоголь не любил не только из-за климата. Лишь только попав туда, он сразу же уловил, что этот город по своему духу был чужд России. «Петербург вовсе не по­хож на прочие столицы европейские или на Москву, — пи­сал он матери. — Каждая столица вообще характеризуется своим народом, набрасывающим на неё печать националь­ности, на Петербурге же нет никакого характера: иностран­цы, которые поселились сюда, обжились и вовсе непохожи на иностранцев, а русские в свою очередь объиностранились и сделались ни тем, ни другим» [200] . Интересно, что Гоголь сделал это заключение ещё не видя ни Москвы, ни европейских столиц, однако наблюдение это оказалось весьма точным. Потому и были его казаки и ведьмы, му­жики и бабы, семинаристы и дивчата такими притягатель­ными, что сохранили этот отпечаток народности.

Непременным атрибутом цветущего южного края ста­новилась ночь — время суток, вообще весьма почитаемое сентименталистской и романтической литературой, время, когда мир меняется, из понятно-обыденного становясь не­познанным и таинственным. Русский читатель был знаком с малороссийской ночью, и не только по впечатлениям пу­тешествующих. Одно из самых поэтических её описаний дал Пушкин:

Пушкин бывал в Малороссии и Новороссии (в 1820­1824 гг.), пересекал их в разных направлениях, посетил свыше 120 населённых пунктов [202] , то есть видел больше, чем молодой Гоголь. Побывал он и на Правобережье, где тот оказался позже. И уж конечно Пушкин на собственном опыте знал, что такое украинская ночь.

Но как тут понять, «украинская» ли она, или же это южная ночь вообще («балканская», «крымская», «итальян­ская»), увиденная глазами человека «с севера»? Южную ночь ни с чем не сравнить, и всякий, хоть раз окунувшийся в неё, уже никогда её не забудет. Не забудет её тёплого ды­хания. И бездонно-чёрной глубины усыпанного звёздами неба, такими ярким и близкими, что, кажется, можно до­тронуться до них, стоит лишь протянуть руку. И возника­ющего под этим, словно бы раскрывшимся, небом чувства сопричастности с вечностью мироздания... Почувствовать разницу мог разве что сам южанин, не просто видевший эту ночь, но пропустивший её через себя.

Гоголь любилэту ночь. В записях Михаила Максимо­вича сохранился один замечательный эпизод, относящий­ся к 1850 году. Ему довелось путешествовать по родным для Гоголя местам, а затем они встретились с Николаем Васильевичем и направились к тому в гости. «Мы перееха­ли через Псёл и ехали в Васильевку ночью, при свете пол­ного месяца, — вспоминал Максимович. — Наслаждением для меня было промчаться вместе с Гоголем по степям, ле­леявшим его с детства. И никогда я не видал его таким оду­шевлённым, как в эту Украинскую ночь»(выделено самим Максимовичем) [203] .