Чтение онлайн

Прочувствовав эту ночь изнутри, Гоголь хотел всему миру показать её прелесть и очарование. И потому не мог согласиться с пушкинским описанием, слишком, как ему казалось, общим, неконкретным, сделанным скользнув­шим по ней мимолётным взглядом. «Только я знаю, какая она!» — как бы хотел воскликнуть он и с молодой горяч­ностью вступил с Пушкиным в замаскированный спор, от лица Рудого Панька спросив русского читателя (а может, и самого поэта): «Знаете ли вы украинскую ночь?» И тут же сам ответил: «О, вы не знаете украинской ночи!» И, заин­триговав, дал своё ощущение этого образа:

«Всмотритесь в неё. С середины неба глядит месяц. Необъ­ятный небесный свод раздался, раздвинулся ещё необъятнее. Горит и дышит он. Земля вся в серебряном свете; и чудный воздух и прохладно-душен, и полон неги, и движет океан бла­гоуханий. Божественная ночь! Очаровательная ночь! Недвиж­но, вдохновенно стали леса, полные мрака, и кинули огром­ную тень от себя. Тихи и покойны эти пруды; холод и мрак вод их угрюмо заключён в тёмно-зелёные стены садов. Дев­ственные чащи черёмух и черешен пугливо протянули свои корни в ключевой холод и изредка лепечут листьями, будто сердясь и негодуя, когда прекрасный ветреник — ночной ве­тер, подкравшись мгновенно, целует их. Весь ландшафт спит. А вверху всё дышит, всё дивно, всё торжественно. А на душе и необъятно, и чудно, и толпы серебряных видений стройно возникают в её глубине. Божественная ночь! Очаровательная ночь! И вдруг всё ожило: и леса, и пруды, и степи. Сыплет­ся величественный гром украинского соловья, и чудится, что и месяц заслушался его посереди неба... Как очарован­ное, дремлет на возвышении село. Ещё белее, ещё лучше бле­стят при месяце толпы хат; ещё ослепительнее вырезываются из мрака низкие их стены. Песни умолкли. Всё тихо. Благоче­стивые люди уже спят. Где-где только светятся узенькие окна. Перед порогами иных только хат запоздалая семья совершает свой поздний ужин» [204] .

С такой эмоциональностью передать образ ночи и дрем­лющего украинского села [205] мог лишь тот, кто с детства впитал его и хочет, чтобы так же, как он сам, полюбили его другие. И, как и в случае со знойным летним днём, образ «божественной» малороссийской ночи становился ещё бо­лее живым и конкретным на контрасте с северными ноча­ми, где соловьи, уж конечно, не могли «греметь», а месяц не мог плыть так же «блистательно и чудно», как там, «в не­объятных пустынях роскошного украинского неба» [206] .

Хотя если вдуматься, то так ли уж сильно отличается это экспрессивное, личностное описание от сдержанно­-простых, но ёмких строк Пушкина? Но здесь важно другое. И знойное лето, и божественная ночь, и сады с налитыми тяжёлыми плодами и свисающими до земли ветвями, всё это «яхонтовое море слив» и «багрянец вишень», создавали неповторимый зрительный образ Малороссии. И все эти краски сливались с красками степи — одного из самых яр­ких образов в гоголевской природно-географической па­литре.

Образ поля-пространства в русской культуре занимает одно из важных смысловых мест. Русский мир издревле был тесно связан со степью или, лучше сказать, со Сте­пью, поскольку представала она для Руси-России скорее не как природный регион, а как особый культурный мир. Мир — пограничье, мир — конкурент, близкий географиче­ски и важный политически, но таящий в себе постоянную опасность. И даже как переходное пространство от «этого света», где полной грудью дышит жизнь, на «тот», где очень вероятна смерть (что было отражено уже в «Слове о пол­ку Игореве»). Из Степи приходил враг, начиная ещё с пе­ченежских и половецких нападений на Киев и заканчивая опустошительными набегами крымских татар на малорус­ские земли и саму Москву; туда угоняли в рабство русских людей. И одновременно там закалялась в боях Русь, именно там проявлялся человек, именно там жизнь могла одолеть смерть. Русский мир, в конечном счёте, победил — угроза была устранена, степи стали российской землёй и посте­пенно заселялись великороссами и малороссами. Но эмо­циональный контакт с этим миром, недавно ещё чужим и опасным, а теперь враз ставшим своим, устанавливался ещё долго.

На его восприятии сказывались также природные усло­вия и художественные нормы. Выжигаемая зноем и поч­ти умирающая летом, продуваемая всеми ветрами зимой, степь была миром неуютным, неласковым и непоэтичным. Немудрено, что в литературно-эстетической иерархии пей­зажей она занимала чуть ли не последнее место, уступая даже угрюмым северным ландшафтам. Не всем и не сразу открывала степь свою душу. И не всякий мог под внешней однообразностью и даже унылостью разглядеть в ней скры­тую «страстную жажду жизни». Но если это удавалось, тому степь представала совсем с другой стороны. И тогда, слов­но бы настроившись с ней на одну волну, «душа даёт отклик прекрасной, суровой родине, и хочется лететь над степью вместе с ночной птицей», — описывал это чувство А. Чехов, сумевший уловить душу степи и в своей знаменитой одно­имённой повести оставивший замечательный образ этого широкого, вольного пространства.

Но даже тогда эта связь оставалась очень тонкой. «И в торжестве красоты, в излишке счастья чувствуешь на­пряжение и тоску, как будто степь сознаёт, что она одино­ка, что богатство её и вдохновение гибнут даром для мира, никем не воспетые и никому не нужные, и сквозь радост­ный гул слышишь её тоскливый, безнадёжный призыв: певца! певца!» [207] . Таким певцом стал сам Антон Павлович. Но ещё полувеком ранее до него это сделал Гоголь, увидев­ший в степи то самое «торжество красоты, молодость, рас­цвет сил» и воспевший их. «Степным царём» нашей лите­ратуры называл Гоголя Чехов. И по праву:

«Степь, чем далее, тем становилась прекраснее. Тогда весь юг, всё то пространство, которое составляет нынеш­нюю Новороссию, до самого Чёрного моря, было зелёною, девственною пустынею. Никогда плуг не проходил по не­измеримым волнам диких растений; одни только кони, скрывавшиеся в них, как в лесу, вытаптывали их. Ниче­го в природе не могло быть лучше: вся поверхность зем­ли представлялась зелёно-золотым океаном, по которому брызнули миллионы разных цветов. Сквозь тонкие, высо­кие стебли травы сквозили голубые, синие и лиловые волошки; жёлтый дрок выскакивал вверх своею пирамидаль­ною верхушкою; белая кашка зонтикообразными шапками пестрела на поверхности; занесённый, Бог знает откуда ко­лос пшеницы наливался в гуще. Под тонкими их корнями шныряли куропатки, вытянув свои шеи. Воздух был напол­нен тысячью разных птичьих свистов. В небе неподвижно стояли ястребы, распластав свои крылья и неподвижно устремив глаза свои в траву. Крик двигавшейся в стороне тучи диких гусей отдавался Бог весть в каком дальнем озе­ре. Из травы подымалась мерными взмахами чайка и ро­скошно купалась в синих волнах воздуха; вон она пропала в вышине и только мелькает одною чёрною точкою! вон она перевернулась крылами и блеснула перед солнцем!.. Чёрт вас возьми, степи, как вы хороши!..».

«.Вечером вся степь совершенно переменялась: всё пё­строе пространство её охватывалось последним ярким от­блеском солнца и постепенно темнело, так что видно было, как тень перебегала по нём, и она становилась тёмно-зелёною; испарения подымались гуще; каждый цветок, каждая травка испускала амбру, и вся степь курилась благовонием. По небу, изголуба-тёмному, как будто исполинскою кистью наляпа­ны были широкие полосы из розового золота; изредка беле­ли клоками лёгкие и прозрачные облака, и самый свежий, обольстительный, как морские волны, ветерок едва колы­хался по верхушкам травы и чуть дотрогивался до щёк. Вся музыка, звучавшая днём, утихала и сменялась другою. Пё­стрые суслики выпалзывали из нор своих, становились на за­дние лапки и оглашали степь свистом. Трещание кузнечиков становилось слышнее. Иногда слышался из какого-нибудь уединённого озера крик лебедя и, как серебро, отдавался в воздухе. Поужинав, казаки ложились спать, пустив­ши по траве спутанных коней своих. Они раскидывались на свитках. На них прямо глядели ночные звёзды. Они слы­шали своим ухом весь бесчисленный мир насекомых, напол­нявших траву: весь их треск, свист, стрекотанье, — всё это звучно раздавалось среди ночи, очищалось в свежем воздухе и убаюкивало дремлющий слух. Если же кто-нибудь из них подымался и вставал на время, то ему представлялась степь усеянною блестящими искрами светящихся червей. Иногда ночное небо в разных местах освещалось дальним заревом от выжигаемого по лугам и рекам сухого тростника, и тём­ная вереница лебедей, летевших на север, вдруг освещалась серебряно-розовым светом, и тогда казалось, что красные платки летали по тёмному небу» [208] .

Писатель и журналист В. А. Гиляровский, посетивший гоголевские места, восклицал: «Хорошо в Яновщине (дру­гое название Васильевки. — А. М.)!Кругом степь, проре­занная балками, усеянная хуторами, с тенистыми садочка­ми. Прямо, от церкви, начинается степь» [209] . Описывая её, Гоголь описывал свои родные места. Поэтому и вышла она у него незабываемая.

Гоголевская степь — пространство не только природно­-географическое. Она несёт на себе привычные функции пограничья — настолько необозримого, что в нём становятся неуловимы сами границы, но где путника, тем не менее, под­стерегает опасность (в лице татар). Это также (если брать от­влечённые планы-восприятия) и дорога — переход из одного бытия-состояния (мира) к другому (войне). Но вместе с тем она сама — особый, наполненный жизнью и смыслом мир.

Это была не та «глухая» степь, куда удалялись герои ро­мантических произведений, степь как отражение их чувств и душевного состояния. И не та степь, о которой писали иностранцы (тот же Вольтер), — край дикий и пустынный, где живут полуварвары и нет истории, «степь» как антипод европейского «цивилизованного» и «культурного» мира. Это европейское клише вполне применимо не только к ко­чевой «Степи» как таковой, но и к Украине и России вооб­ще, как к такому же полудикому, с их точки зрения, свету, лишь слегка окультуренному цивилизацией (естественно, западной). И здесь неважно, какая это была «пустыня»: жаркая азиатская степь или ледяная страна вечной зимы и непроходимых снегов, какой, согласно европейским сте­реотипам, была и должна была быть Россия. Это тот анти­образ Европы (как и образ Востока-Ориента), на противо­поставлении которому она осмысливала и конструировала себя и своё культурное и политическое пространство.

В «Тарасе Бульбе» Гоголь описал этот стереотип. «По­явление иностранных графов и баронов было в Польше довольно обыкновенным: они часто были завлекаемы единственно любопытством посмотреть этот почти полу- азиатский угол Европы. Московию и Украйну они почитали уже находящимися в Азии» [210] . А «степи-пустыни» как раз и были зрительным воплощением той самой «Азии».

Для Европы и образ «Востока», и образ «азиатской пусты­ни» — это «иной» мир. Но есть между этими двумя анти­образами и существенная разница. Если «Восток» (мусуль­манский!) рассматривается пусть как другой, но равный европейскому (и прежде всего культурно) мир, к тому же мир таинственный, овеянный романтикой и очарованием, то «Азия» (а под ней чаще понимались не «дикие монголы», а русская православная ойкумена, куда входит и Украина) — это мир абсолютно чужой и враждебный. Более того, это мир недо-:недокультуры, недоцивилизации, недоистории и, как вывод, недолюдей. История и причины возник­новения этого очень древнего, идущего ещё с античных времён, образа кроются не столько в восточнохристиан­ском мире и России, сколько в самой европейской цивили­зационной и культурной общности, в её мифах и стереоти­пах, её фобиях, её отношении к себе и другим [211] .