Чтение онлайн

Подобно сельскохозяйственной политике, приведшей к голоду в городах, программа Ostarbeiter была результатом безжалостных усилий, направленных на увеличение германского военного потенциала. В отличие от прежней политики, однако, ее зло даже не может быть оправдано кратковременной целесообразностью. Концепция привоза иностранных рабочих на военные заводы была сама по себе достаточно разумна. Более того, осуществленная должным образом, она могла бы скорее привести к увеличению, а не снижению прогерманских настроений на Украине. Есть надежное свидетельство того, что население поначалу относилось с симпатией к немецким усилиям привлекать рабочую силу на добровольных началах [316] . Кроме того, большое число украинских националистов поддержало эту меру; они не только хотели помочь Германии выиграть войну против Советского Союза, но и полагали, что войти в контакт с передовой германской технологией и вообще с западноевропейской культурой будет ценным опытом для молодых украинцев. Для них это было средство разорвать слишком близкие связи украинской нации с русскими и азиатами из их империи и установить европейскую ориентацию страны. [317]

К несчастью, методы, которые немцы применяли по отношению к рабочим-волонтерам, скоро истощили этот источник рабочей силы. Украинцев часто перевозили в ужасных условиях, а по прибытии в Германию размещали кое-как. Квалифицированные рабочие и другие профессионалы, которые вызвались поехать в Германию, чтобы, приобретя там опыт, повысить свое техническое умение, использовались в качестве грубой рабочей силы [318] . Наиболее важным, однако, было то, что украинцы, подобно другим остарбайтер, были обязаны носить оскорбительный значок, отличавший их от западных европейцев; им запрещали социальные контакты с последними, и, как следствие, им было запрещено посещать кинотеатры, рестораны и другие общественные места. Добровольцы почувствовали, что немцы относятся к ним (так оно и было со стороны многих немцев), как большевики к заключенным. [319]

Когда политика сегрегации привела к недостатку добровольцев, то прибегли к силе; 21 сентября 1942 года в рейхскомиссариате была официально введена обязательная трудовая повинность для молодых мужчин и женщин [320] , но в действительности принудительный набор на работы применялся задолго до этого. В ответ на неизбежные уклонения от повинности германские власти пустились на самые низкие ухищрения: захватывали молящихся в церквях или приглашали людей на театральные представления, а там всех арестовывали. Сила и жестокие наказания – такие как сожжение деревень, из которых бежали потенциальные рабочие, – стали обычным делом [321] . Рабочих везли в Германию в неотапливаемых вагонах для скота, за дверями с колючей проволокой. Хуже того, людей для отправки отбирали без какой-либо системы [322] . Иногда забирали матерей маленьких детей, забирали сыновей и мужей, которые были единственной опорой для своих семейств. [323]

Страх перед таким обращением, возможно, был единственной наиболее важной причиной народного недовольства немцами. Помимо страха материальных лишений идея принудительной отправки в отдаленную и неизвестную страну возродила генетический страх поколений перед ссылкой в Сибирь [324] . Масштаб упомянутой программы был настолько велик, что она коснулась каждого семейства, став всеобщим злом. Только за первые десять месяцев немецкой оккупации [325] из Киева было отправлено в Германию 38 тысяч человек (более 10 процентов населения города). В южных генеральбецирках число угнанных было, похоже, меньше [326] , но в житомирском бецирке к середине 1943 года – 170 тысяч (приблизительно 6 процентов населения) и еще 30 тысяч человек было отправлено позже [327] . К началу августа 1943 года каждый из сорока жителей Украины был угнан в Германию на принудительные работы [328] , а к концу оккупации число украинских рабочих в Германии составляло 1 миллион 500 тысяч. [329]

Страдания, вызванные описанными выше действиями немцев, не повлияли напрямую на деятельность националистических элементов, как повлияли немецкие притеснения в области образования, религии, культуры и притеснения местной администрации. Косвенно, однако, это сыграло огромную роль в развитии националистических движений на востоке Украины в период немецкой оккупации. С одной стороны, все мысли и действия людей были подчинены вопросам самосохранения. Постоянная борьба за выживание привела к тому, что энергии и внимания для решения политических вопросов, включая национализм, просто не оставалось. С другой стороны, явная невозможность ни на каких условиях прийти к соглашению с германскими властями привела многих к поиску политического движения, которое обещало избавление. Многие, конечно, вернулись к идее коммунизма, надеясь, что опыт «почти поражения» приведет к модификации политики Москвы. Другие единственное рациональное решение видели в опоре на националистические партии.

Ослабевшие после шести месяцев репрессий, с сентября 1941 по февраль 1942 года, обе группировки ОУН пытались не упустить свой шанс. Из двух этих фракций бандеровская приняла, похоже, самое легкое, но далеко не простое для осуществления решение, поверхностность которого характерна для этой группировки и объясняется несколькими факторами. Члены ОУН-Б были почти все молоды, и их движение делало слабый акцент на систематической идеологической работе. Когда они переместились в Восточную Украину, то уже имели в багаже массу лозунгов и романтических клятв [330] , которые либо привлекали к себе, либо отталкивали местное население. Во втором случае бандеровцы часто обращались к резким осуждениям или даже к силе. Благодаря этой тактике они стали чуждыми большей части интеллигенции. Последняя, в свою очередь, имела тенденцию либо формировать собственные группировки, либо примыкать к мельниковцам. Поэтому сторонники Бандеры если и находили какую-то поддержку, то только в менее образованных слоях населения – среди рабочих и крестьян [331] . Таким образом они получили возможность узнать запросы масс. Так как их северные силы были разогнаны, бандеровцам пришлось сосредоточить свои усилия на юге Украины, где интеллигенция, имеющая националистический потенциал, была слаба.

На протяжении периода, с конца 1941 года и до отступления немцев с Восточной Украины осенью 1943 года, руководство ОУН-Б продолжало подчеркивать «волюнтаристские» элементы программы (подпольные публикации того периода полны дискуссий о роли подпольных движений, природе терроризма как политической тактики и роли будущей украинской армии). В то же время уже в апреле 1942 года лозунг «Слава Украине, слава героям» был дополнен лозунгом, предложенным левым крылом бандеровского второго съезда, – «Свобода народам и личности» [332] . Кроме того, совещание лидеров в том же месяце решило выступить против объявленной немцами «земельной реформы». [333]

Соответственно, подпольная печать отмечала, что роспуск колхозов, отвечавший интересам украинских националистов, пока что имеет место только на бумаге. Одна газета утверждала не без проницательности, что программа – лишь средство заставить крестьянина работать на пределе своих сил. В той же статье националистам был дан совет расширить работу, охватывая все сферы жизни, и не совершать ошибки УВО, признававшей только военные средства борьбы. Примечательно, что был дан пример из истории коммунистической партии: «правильная» линия подобна линии большевиков, которые выбрали универсальный подход к вопросам революции, в то время как «Народная воля» (в России конца XIX века) потерпела неудачу, потому что полагалась лишь на терроризм. [334]

В конечном счете, однако, главное направление идеологии не могло быть изменено в то время. Лидеры (те, что были на воле) находились в Галиции и на Волыни, в среде сравнительно свободной от советского подобия внимания к социальным и экономическим вопросам. Те члены организации, которые принадлежали к подполью на востоке, и завербованные ими новички были другими, но имели слишком мало влияния, находились в изоляции и не могли изменить характер организации. Такая перемена могла произойти при условии, что западные украинцы установили бы тесный контакт с новыми силами советского мира.

Для активистов ОУН-М на востоке Украины начальный процесс приспособления к новой обстановке был намного труднее, что обуславливалось возрастом и укоренившейся в них идеалогией. Кроме того, большинство новичков на востоке Украины пришли в организацию из среды интеллигенции. Хотя на них и повлияли советские условия, они никоим образом не представляли собой срез советского общества, а являлись специфической группой, которая ставила национальное сознание выше социального и в конечном счете вызвала определенные изменения в идеологии ОУН-М. Некоторые члены организации, как было отмечено в случае с Любченко, стали более неистовыми националистами, чем их наставники. Некоторые из них сохранили свою «чистоту» до конца рассматриваемого периода и далее. Так, одна из брошюр, автор которой восточноукраинский профессор, принадлежавший к подполью ОУН-М, была выпущена к концу германской оккупации Восточной Украины и указывала на расистский характер «единства крови» в доктрине Сциборского. Но даже эта брошюра противопоставляла доктрину фашизму на том основании, что теория Сциборского демократична и дает максимум возможностей каждому, требуя при этом от каждого максимальной отдачи. В социальных вопросах поддерживалась идея смешанной экономики государственного капитализма, кооперативы и частный капитал, но отвергалась концепция классовой борьбы и выдвигалось требование отмены колхозов. [335]

Некоторые из членов ОУН-М, которым довелось увидеть Украину в 1941 году, намеревались не останавливаться на соединении своей концепции национализма с социалистической системой, к которой массы на востоке Украины привыкли. 24—25 мая 1942 года на конференции лидеров ОУН-М, проводившейся под городом Кременцом, имели место выступления, содержащие резкую критику германской политики колониализма. Организация провела 14—15 августа 1942 года в Киеве Всеукраинский конгресс украинских незалежников. Он свел вместе не только членов ОУН из многих частей Восточной Украины, но и членов других националистических организаций, вне зависимости от того, находились ли они в согласии со старой идеологией ОУН или нет. Таким образом, опыт постоянно увеличивался [336] . Лидеры наподобие Кандыбы сочли, что новообращенные националисты, которые присоединились к движению на волне энтузиазма, были по сути своей реалистами, которые хотели дел, а не слов [337] . После того как группа Мельника больше не могла представлять себя делегатом немецких властей, ее авторитет предполагалось восстановить с помощью программы, которая осуждала бы германские репрессии. Кандыба убедился в необходимости защищать идею государственного контроля над промышленностью и торговлей. Кроме того, сторонники Мельника решили, вопреки собственной предвзятости, что единственный способ предотвратить отчуждение восточноукраинской молодежи состоял в том, чтобы отказаться от осуждения колхозов в пользу программы, которая оставляла бы крестьянам выбор – сохранить или отменить коллективное хозяйство. [338]