Чтение онлайн

По мнению ведущего специалиста в области устной истории кубанцев О.В. Матвеева, информанты в кубанских станицах, как правило, осознают существенные различия между украинским языком и кубанским диалектом (57).

О. Г. Борисовой было установлено, что автор одного из немногих источников по языку коренных кубанцев начала XX в. – «Приговора № 7 станичного сбора ст. Кисляковской» И. Леденецкий был носителем именно кубанского, во многом русифицированного говора, который распространён в станицах региона уже в наше время (58).

Нередко черноморские казаки, зачастую сохранявшие интерес к украинскому фольклору и традициям, уже считали себя русскими по национальности. Так, в доме старожилки станицы Гривенской потомственной казачки М.И. Похитон весела картина «Казак Мамай» и цитаты из украинских народных песен. При этом она говорила, что считает себя русской, а не украинской (59). Казаки-черноморцы переставали отделять Украину от России. «Там русские жили, славяне. Это окраина была рубежей» – говорил об Украине черноморский казак Г.Д. Слюсаренко (60).

Этому способствовало множество причин. Живя за пределами исторической территории Украины рядом с русскими, многие украинцы сами начинали осознавать себя русскими. «Я родом из Полтавской губернии. Отец привёз меня на Кубань восьми лет. По паспорту я сейчас пишусь русским. Я не считаю себя украинцем, так как много лет живу на Кубани» – рассказал Г.М. Губенко, житель г. Кореновска, 1883 года рождения. «Мой отец и мать родом с Украины, а я считаю себя русским, так как родился я на Кубани; ещё называю себя кубанцем; сыны мои русские» – рассказывал И.К. Литвинов, 1874 года рождения из станицы Кирпильской (61). Во многих станицах приезжие украинцы попадали в коренную русскоязычную среду. Иногородних в станице Темиргоевской называли хохлами. «Русские жили, казаки. Казачья станица была» – сообщил старожил станицы П.Е. Кролёв (62). В определённой степени имело место и особое самосознание украинцев Кубани. «Мы не украинцы, мы кубанские хохлы» – воспринимали себя некоторые из них (63). Так же «хохлами» называли себя жители черноморских станиц, которые определяли свою этничность как промежуточную между русской и украинской. «Мы усе хохлы. Не то русские, не то украинцы» (64). В 1931 г. в Краснодаре проводилось обследование предприятий города «на предмет выявления украинцев». По данным обследования, рабочие некоторых заводов говорили, что они «кубанские хохлы» (65). При этом украинцы не чувствовали себя «национальным меньшинством» и не считались таковыми представителями других этносов (66).

Именно с этой спецификой самоидентификации кубанцев столкнулись самостийники и украинофилы, когда в период Гражданской войны 1917–1920 гг. пытались насаждать в регионе украинскую культуру и образование.

В линейных и закубанских станицах (таких, как Холмская, Ильская, Абинская) украинское национально-культурное движение развивалось не слишком активно (67). Оно сталкивалось с существенными трудностями и в ряде черноморских станиц. В станице Кисляковской местное отделение общества «Просвита» развернуло активную работу при поддержке атамана Сердюкова. Однако оно не нашло поддержки своих начинаний в среде местного казачества. Особенное сопротивление встретила инициатива по введению украиноязычного школьного образования (68).

В целом украинское национальное движение представляло из себя различные группы интеллигентов (учителей, кооперативных организаторов), которые старались вести пропаганду в народных массах и добиваться влияния во властных структурах. Последнее удавалось им в гораздо большей степени.

9 августа 1919 г. был издан циркуляр министерства, который предлагал ввести преподавание украинского языка в первых отделениях начальных училищ везде, где будет получено согласие родителей учащихся (69). Но эта инициатива встретила множество затруднений даже в черноморских станицах. Во многих населённых пунктах в условиях гражданской войны не хватало средств на реформы образования. Не на что было покупать новые учебники. Не хватало учителей, знающих украинский язык. Такая ситуация складывалась в станицах Новопашковской, Новоминской, Старотиторовской, Черноерковской, Новотиторовской. Во всех этих станицах, кроме Новотиторовской, преподавание украинского языка всё же планировалось ввести в 1920/21 учебном году (70). Жители станиц Бородинской и Хмельницкой по причине недостатка средств и кадров вовсе отказались от введения обучения украинскому языку (71). При этом в учебных заведениях более высокого уровня, чем начальные училища, преподавание украинского языка не было развито. Например, украинского языка не было в программе гимназии общества «Просвещение», находившейся в станице Старотиторовской (72).

Надо отметить, что население ряда черноморских станиц выступало принципиально против преподавания украинского языка. Так поступило население станиц Старощербиновской, Новороговской, Старолеушковской (73). Сход станицы Голубинской отверг предложение депутата Рады Костенко об введении преподавания украинского языка в местном начальном училище. Представители станицы заявили, что «украинского языка не знают и говорят на общерусском языке» (74). В станице Кисляковской из числа родителей 918 учащихся только 53 пожелало обучать своих детей украинскому языку. Тем не менее министерство просвещения внесло предложение о его преподавании на 1-ом и 2-ом отделениях находившегося в станице Шевченковского училища. При этом только 28 из 78 родителей учащихся поддерживали это предложение. Поэтому союз учителей станицы Кисляковской отверг идею о преподавании украинского языка в училище. Он, включая украинскую активистку М.А. Сердюк, предложил создать для желающих изучать украинский язык отдельную школу (75).

Необходимо отметить, что кубанские казаки организованно присягнули временному правительству, защитили его от леворадикальных выступлений лета 1917 г. и попытки генерала Корнилова и его сторонников взять власть в свои руки. 16 марта 1917 г. в станице Ирклиевской был проведён торжественный молебен «по поводу перехода к новому строю» и панихида по павшим борцам за свободу. Об этом Ирклиевский атаман послал телефонограмму премьер-министру князю Львову (76).

В то же время заявлялось о стремлении к войсковой автономии, ограничении бремени службы. В обращении сходов станиц Приморско-Ахтарской и Новокорсунской, принятом весной 1917 г. к делегатам общеказачьего съезда, заявлялось о необходимости предоставить кубанцам самоуправление на войсковом уровне, передать под контроль войска все государственные земли, находящиеся на его территории, и полезные ископаемые. Одновременно казаки заявили о желании служить за государственный счёт (77).

При этом во время революционных событий в казачьей среде не прослеживались антирусские настроения. Напротив, казаки старались не конфликтовать с народным большинством (78). Нежелание отрываться от России было одной из причин признания на Кубани власти большевиков в 1918 г. (79).

У казаков не было выражено осознание своей этнической обособленности от основного массива восточнославянского населения России и Кубани. Принадлежность к казачеству и казачьи привилегии не считались неотъемлемым наследственным правом. В августе 1917 г. казак станицы Пашковской А.М. Лысенко подал заявление председателю Кубанского войскового правительства с предложением включить в число казаков всех граждан, постоянно проживающих на Кубани. Не желающих быть казаками он рекомендовал исключить из войска. В 1919 г. в станице Вознесенской по решению сбора семьям мобилизованных иногородних выдавалась семейная ссуда и три десятины полевого надела. Все остальные виды пособий выдавались им наравне с казаками. Т. о., казачий статус зависел от выполнения сословно-служебных обязанностей (80).

Самостийничество в массе станичников было не осмысленным стремлением к национальной независимости, а желанием отгородиться от неуспешной власти, контакт с которой может быть вреден. И только до тех пор, пока он не стал полезным. Конфликты с большевиками и добровольцами воспринимались казаками так же, как в своё время конфликты с имперской властью, такие как противостояние 1861 г. по вопросу о переселении на Кубань (81). Саму идею кубанской независимости казачья масса воспринимала с недоумением. «Как же это так выходит, Москва будет заграницей?» (82).

Антидобровольческие настроения стали характерны для черноморцев только после репрессий против авторитетных казаков, таких, как убийство Н.С. Рябовола 27 июня 1919 г. и повешение А.И. Кулабухова в ноябре1919 г. (83). (Примечательно, что в обращении к гражданам, выпущенном Законодательной Радой, власть не решилась призвать кубанцев к защите независимости. Она ограничилась апелляцией к отстаиванию неопределённых «гражданских прав») (84). Ведь уже в первой половине 1918 г. казаки не хотели сражаться с большевиками плечом к плечу со своей элитой, которой не доверяли. Отношение к ней со стороны рядовых казаков всегда оставалось прагматичным. Это зачастую не учитывали лидеры «самостийников» в Войсковой Раде. Этот властный институт отнюдь не пользовался всеобщей поддержкой казаков (85). Примечательно, что многие самостийнические деятели Рады на практике были абсолютно оторваны от казачьей массы. Попасть в законодательный орган Кубани им позволили связи в областных верхах, наработанные ещё в дореволюционный период (86).

В 1919 г. сход станицы Кавказской раскритиковал Раду за неспособность эффективно содействовать снабжению населения необходимыми товарами (87). «В огороде – бузина,/ Редька молодая./ Надоела нам свобода./ Дайте Николая!» – пелось в популярной кубанской частушке времён Гражданской войны. Таким образом, казаки в случае с деникинцами выступили опять таки не за свою государственную самостоятельность, а против власти, покусившейся на их права (88).

«Самостийники», вместо трезвого анализа своих ошибок, занялись поисками мифического заговора монархистов, которые якобы подстрекают казаков (89). Именно «монархистов» они обвинили в убийстве Н.С. Рябовола (90).