Унесенные за горизонт
Шрифт:
Залезли в траншею - крона липы сразу загородила звезды; Соня и я расположились по бокам ямы, на лежанках, как в купе, Алексей же улегся в проходе, на сене, которым мы щедро с ним поделились. Здесь он продолжил свои забавные истории. Ему хотелось написать книгу рассказов о детстве, но он опасался, что из-за деталей церковного быта, которых никак не избежать - иначе будет скучно и непонятно, - ее никогда не издадут. Постепенно разговор угас - одолевал сон. И вдруг, когда уже замелькали первые кадры сновидений, Алексей меня поцеловал. Я вздрогнула, инстинктивно оттолкнула его и, уже очнувшись, посмотрела в сторону Сони. Алексей прошептал:
– Не бойся, она спит!
– Как не стыдно, - ответила я шепотом, - начинать новый роман в присутствии прежнего объекта?!
– Какой объект?
– явно изумился он, - мы с Соней не больше чем друзья.
– Ну, и со мной оставайтесь другом, без поцелуев и прочего, что превращает отношения дружбы во что-то другое!
– Вы в самом деле так хотите?
– И после паузы продолжил: - Но ты мне слишком нравишься. Дружбой я буду дорожить, это само собой, но....
– Вот и отлично, - прервала я его страстный шепот, - будем спать, а то скоро рассвет.
И он замолчал, а вскоре я услышала его ровное дыхание. Утром в поезде он вел себя спокойно, молчал и рук моих не искал. На вокзале расстались.
В сентябре получила письмо от Сени Гольденберга, ушедшего не без моего участия в ополчение.
«Пишу на стволе, повернутом дулом на запад. Нас здесь тысячи и тысячи. К сожалению, оружия мало, на взвод приходится одна настоящая винтовка. Обучаемся обращению с оружием с палками. Но это неважно. Если понадобится, мы грудью защитим родину от фашистов, которые прут на Смоленщину [63] ».
63
Когда произошла грандиозная битва под Ельней, я поняла, где находился Сеня. Вестей от него не получали больше ни жена, ни я, и мы тогда поняли, что он погиб, защищая родину «грудью»
В коридорах нашего профсоюзного дома мужчины почти не встречались. Но крупная фигура Лазаря Шапиро то и дело попадалась на глаза. Я с ним не здоровалась, хотя он и пытался наладить отношения вновь, говоря, что в такое время странно ссориться. По моему наущению Мендж устроила ему форменный допрос:
– Почему вы не в армии? Вы больны?
– Нет, я пока освобожден от призыва.
– Ну, а в народное ополчение?
– Не считаю нужным. Эти отряды обречены, у них даже оружия нет.
– Но почему же другие идут?!
– не выдержала я и вклинилась в разговор, вся кипя от возмущения.
– Ведь партия зовет в отряды прежде всего коммунистов, а ты носишь билет в кармане и говоришь такие возмутительные вещи!
Последнее свидание состоялось вскоре. Потрясая какой-то бумажкой, он влетел в нашу комнату и обратился к Мендж:
– Вот она, - кивок в мою сторону, - думает обо мне невесть что, а я нужен, прочитайте - это командировочное удостоверение, оно подписано самим Николаем Михайловичем! [64] Меня посылают отвезти инвентарь для детского сада в Кунгур!
Я не выдержала, перебила:
– Конечно, чтобы отвезти детям ночные горшки, женщины или, на худой конец, более старого мужчины не нашлось...
64
То есть Шверником, который был в то время председателем ВЦСПС.
– Вот видите, видите, а ведь это служебное поручение. Разве я мог отказаться, к тому же у меня там сынишка... Кстати, - обратился дружелюбно ко мне, - я могу отвезти что-нибудь и твоим.
– Ни я, ни мои дети не нуждаются в услугах человека, которому место на фронте, а он ищет предлоги, чтобы скрыться в глубоком тылу!
– закричала я и выбежала из комнаты.
Больше я его никогда не видела.
Алексей явно искал встреч со мной, и у меня не всегда хватало силы воли, чтобы отказаться от его приглашения в Дом Кино, куда он был вхож как человек, в свое время окончивший киноакадемию и писавший сценарии. Ходила я с ним и на концерты, и в театр.
Мы оставались «друзьями». Не скрою, он мне нравился, но было «табу» - Соня уверяла, что у них «самые близкие отношения», а разрушать такое было бы неэтично.
Мы много беседовали о книгах, о фильмах. Наши оценки во многом совпадали. Но скептическое отношение Алексея к возможности нашей победы над фашистами выводило меня из себя - я просто не понимала, как можно жить с такими мыслями. Несмотря на то, что наши дела на фронте с каждым днем ухудшались, я, как и многие советские люди, твердо верила, что это временно, что еще немного и дела пойдут на лад. Он же обвинял меня в «наивном оптимизме», говорил, что в газетах одно вранье, что народное хозяйство полностью разрушено, а наши «комиссары, просравшие страну», очень скоро всем скопом побегут сдаваться Гитлеру.
– И вот увидишь, выпросят у него теплые местечки.
– Прошу тебя, замолчи!
– кричала я и затыкала уши.
Однако, как ни странно, эти антагонистические противоречия наших мировоззрений дружбе не мешали. Просто, по молчаливому уговору, мы на время переставали эту тему затрагивать.
В сентябре Алеша пригласил меня в Сергиев Посад (кажется, он уже назывался Загорском) на крестины - у его брата Кости родился сын. Согласилась, поехала - хотелось посмотреть этот древний городок, да и с семьей Алексея было любопытно познакомиться.
Поначалу я думала, что речь идет о регистрации новорожденного в ЗАГСе, однако «крестины» оказались самыми настоящими. Узнав, что обряд будет совершаться в знаменитом Успенском соборе Троице-Сергиевской лавры, отправилась за компанию и я. Алексей и его сестра Катя, красивая, высокая девушка, играли роли «крестных». Богослужение закончилось, но народ не расходился: оказалось, что все они - дети, подростки, люди моего возраста и постарше - тоже собрались креститься. Священнослужители вынесли на середину церкви большую купель с водой, после чего вокруг нее «хороводом» выстроились и большие, и малые. Катя держала на руках своего крохотного племянника, одетого, несмотря на осень, в одну рубашечку, но тот, что удивительно, не плакал, а Алеша стоял рядом. Священник прочитал молитвы - их нестройным хором вслед за ним повторяли участники «таинства» - и с помощью волосяной метелочки принялся кропить водой из купели. Люди вставали на колени, молились, вновь поднимались, и он снова кропил их водой, а дьячок размахивал кадилом с ладаном. Несколько капель воды попало и на личико ребенка, которого держала сестра Алексея на руках. После этой процедуры, поразившей меня тем, как много людей торопились «исправить прежние ошибки и вернуться к богу», побрела к ним домой.
На столе нас ждали бутылки с водкой и тарелки с обильной снедью. Вначале все шло нормально, и вдруг между Алешей и его братом Костей возникла ссора, перешедшая в тяжелую драку. Мы все - и женщины, и отец (матери у них уже не было) - старались их разнять, но безуспешно. Вдруг Катя вывела меня за дверь на крыльцо и зло сказала:
– Да уйдите же вы! Ведь все из-за вас началось! Алексей приревновал вас к Косте!
– Мне кажется, я не давала повода, - возмутилась я.
– Ну и что? Уходите!
И я ушла, оскорбленная и возмущенная.
Решила ехать в Москву одна. Однако Алексей, тяжело дыша, вскоре догнал меня:
– Почему ты ушла?
– То есть как это почему? Ты будешь драться, как последний босяк, с родным братом, а я буду смотреть?
– Будет знать, как пялить глаза на женщину, за которой я ухаживаю!
— Так это в самом деле из-за меня? Ты, наверное, с ума сошел от водки! Какое у тебя право ревновать?
Он, немного протрезвев, попытался объясниться, но я ушла от него на другой конец вагона, и он, наконец, отстал.