Чтение онлайн

Поэтому нашим распоряжением ты был вызван в эту Священную канцелярию, где, допрошенный под присягой, ты признал, что названная книга была написана и опубликована тобой. Ты признался также, что писать ее начал лет десять или двенадцать тому назад, уже после того, как тебе было сделано вышеупомянутое предписание, и что затем ты испрашивал позволения напечатать ее, не сообщив тем, кто дал тебе такое позволение, что тебе было предписано не придерживаться, не защищать и не преподавать это учение каким бы то ни было образом».

Иными словами, дело было представлено так, будто Священная канцелярия получила информацию (чей-то донос или просто дошли слухи) о распространении зловредного и ранее осужденного учения, виной чему служила книга Галилея. Естественно, отцы-инквизиторы стерпеть такого не могли, немедленно ознакомились с сочинением тосканца, убедились, что он это «ложное учение» защищал и пропагандировал, и тут же вызвали ослушника в трибунал. Думаю, после всего сказанного выше нет необходимости специально доказывать, что события развивались несколько иначе (напомню только, что инициатива теологической экспертизы «Dialogo» исходила от самого Урбана VIII). Однако такое изложение истории публикации и последующей экспертизы книги было в пользу обвиняемого, поскольку означало, что судебный процесс был начат per via di denontia (по доносу или по причине слухов), а не per viam Notorii, что, как уже отмечалось выше, было бы для Галилея много опасней.

Кстати, именно поэтому приговор начался с изложения событий 1615 – 1616 годов. Действительно, если строить обвинение в соответствии с требованием Урбана VIII (автор, трактуя коперниканскую теорию как единственную («абсолютную») истину, виновен в игнорировании, а то и в отрицании, пусть неявном, важнейших атрибутов Бога), то тогда можно было начать прямо с момента публикации «Dialogo» или чуть ранее, с истории получения Imprimatur. Если же вести процесс по более мягкому сценарию (Галилей виновен в поддержке, защите и распространении учения, противоречащего буквальному пониманию библейского текста, и в нарушении увещания/предписания Беллармино/Сегицци), то тогда уместно было начать приговор с событий 1616 годов, причем излагать их в духе доноса Каччини 1305 . Тогда процесс 1633 года можно было представить как продолжение юридических действий, инициированных в свое время (1615 год) этим доносом и возобновленных семнадцать лет спустя в силу того, что Галилей «явно нарушил» данное ему в феврале 1616 года увещание/предписание.

Теперь обратимся ко второй половине абзаца, посвященного непосредственной предыстории процесса:

Это что-то новенькое! 1306 Причем обвинение в трактовке учения Коперника как вероятного войдет и в обвинительную часть приговора:

Однако в тексте отречения это обвинение отсутствует. Зачем понадобилось включать его в текст приговора? Ведь в свое время отец Риккарди, передавая Эджиди в мае 1631 года требования Урбана VIII к тексту «Dialogo», не возражал против Галилеевой манеры «discorrere probabilmente» 1307 .

Скорее всего, источником второго обвинения стало признание Галилея на втором допросе (30 апреля 1633 года):

Чтобы избежать более тяжкого обвинения ученого в отрицании божественных атрибутов, автор (или авторы) текста приговора решили воспользоваться этим крайне уязвимым для теологической критики выражением Галилея и вдобавок несколько «исказили» смысл протокольной записи увещания тоскаца кардиналом Беллармино: вместо запрета «защищать [мнение Коперника]» появилось выражение «защищать [это мнение] как вероятное». Тогда получалось, что первое обвинение состояло в том, что Галилей поддерживал «мнение» Коперника, а второе уточняло: он поддерживал это «мнение» как вероятное «уже после того, как было объявлено и определено, что оно противно Священному Писанию». В итоге тяжесть первого обвинения несколько уменьшалась. Как выразился Спеллер, «фабрикация нового “преступления” станет снисхождением, замаскированным под строгость (the fabrication of a new “crime” would be leniency draped in severity)» 1308 .

Обратимся к фрагменту приговора, где речь идет о письме (attestato) Беллармино Галилею от 26 мая 1616 года. В нем кардинал писал, ссылаясь на декрет Конгрегации Индекса от 5 марта 1616 года, что учение Коперника «противоречит Священному Писанию, и потому его нельзя ни защищать, ни поддерживать», но про то, что его нельзя трактовать и обсуждать, ничего сказано не было. В приговоре же слова Беллармино изложены несколько иначе: «в нем [в attestato] говорится, что указанное мнение [теория Коперника] противно Священному Писанию, ты же, однако, дерзнул рассуждать о нем, защищать его и даже представлять его вероятным». Получалось, что Беллармино в специальном личном послании Галилею предеостерегал ученого: тот не может ни говорить, ни писать о гелиоцентрическом учении ни слова. Галилей же на допросе в инквизиции настаивал, что Беллармино запретил ему только «защищать и поддерживать» взгляды Коперника, но по умолчанию ему дозволялось о них «рассуждать» ex suppositione.

Термин «suppositio» (как и термин «гипотеза») понимался Беллармино в смысле, близком к инструменталистскому: как некое предположение, позволяющее «спасти явления» или облегчить расчеты, но не претендующее на физическую истинность (хотя в принципе кардинал допускал, что со временем истинность теории Коперника может быть доказана). В тексте приговора термин «suppositio» понимался иначе – в реалистическом ключе, как описание физической реальности, 100-процентную истинность которого мы гарантировать не в состоянии, но можем ее предполагать (на тех или иных основаниях) с той или иной вероятностью 1309 . И нельзя сказать, что, приписывая Галилею именно такое (реалистическое) толкование терминов «гипотеза» и «suppositio», Священная канцелярия была совсем уж не права. Однако подобное представление его позиции было также в интересах тосканца, поскольку лучше быть обвиненным в оценке системы Коперника как вероятной, нежели как абсолютно истинной.

В заключительном абзаце преамбулы приговора, включавшем перечень основных провинностей и преступлений Галилея, было сказано:

Иными словами, признавалось, что Галилей в своих заблуждениях и ересях не упорствовал (что было крайне важно для смягчения приговора), однако поскольку он признал их, только оказавшись перед лицом инквизиционного трибунала, где его показания не всегда отличались последовательностью и убедительностью, то полного доверия ему нет, в силу чего он считается сильно заподозренным в ереси. Согласно популярному в то время учебнику для инквизиторов, еретики – «это те, кто высказывает, преподает, проповедует или пишет нечто противное Священному Писанию, статьям Святой Веры; <…> решениям Соборов и определениям Верховного понтифика; <…> кто отрицает Святую Веру и принимает веру мусульман, евреев или членов иных сект и кто славит их обычаи и живет в согласии с ними» 1310 .

Подозреваемыми в ереси являются «те, кто время от времени делает утверждения, сбивающие слушающих с пути истины <…> кто хранит, пишет, читает или дает читать другим книги, запрещенные Индексом или иными отдельными декретами церкви; <…> кто вступает в священные ордены, имея жену, или кто берет другую жену, будучи женатым; <…> кто хоть единожды слушал проповедь еретика» 1311 .

Таким образом, выражение «заподозренный в ереси» означало не подозрение в совершении преступления, но служило квалификацией преступления. Церковь, как уже было сказано, различала три степени подозрения в ереси: очень сильное, сильное и легкое. Далее в иерархии прегрешений следовали: суждения, ошибочные в вере, непродуманные (неосторожные) и опасные. Галилей был признан «сильно заподозренным в ереси». Правда, оставалось неясным (точнее, юридически неопределенным) – в какой именно ереси сильно подозревали тосканца. Учение считалось еретическим, только если оно было объявлено таковым папой или собором, в отношении же теории Коперника ни того, ни другого сделано не было. Формула же contra Scripturam не равносильна формуле «формально еретическое».